Он приехал в Карелию в семнадцатилетнем возрасте. После окончания технического училища собирал трактора на конвейере Онежского тракторного завода.
Закончив лесохозяйственное отделение Петрозаводского университета, работал лесничим в Беломорском районе. В последствии трудился в системе лесной и деревообрабатывающей промышленности Карелии.
Первые рассказы написал поздно -- в 57 лет. Печатался в журнале «Север», московских журналах: «Природа и охота», «Свет», «Природа и человек».
В 2006 году в издательстве «Карелия» вышел сборник его лирических рассказов " Наш белый свет ".
Все произведения Леонида Вертеля проникнуты добротой и лиризмом и могут удовлетворить самого строгого читателя.

НЕПРОЗВУЧАВШИЙ ВЫСТРЕЛ
ТРОФЕЙНАЯ ЩУКА
ЧЕРНЫШ
ВТОРАЯ РОДИНА
ЖАЖДА ЖИЗНИ
ВОЛЧЬЕ БОЛОТО
ОСЕННЯЯ ГРУСТЬ
ОНЕЖСКОЕ ЧУДО-ЮДО
ДРЯНЬ ВИСЛОУХАЯ

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ОДНОГО ПОДАРКА
ЛАСКА,
ПЛЕННИК
ПОДВЕШЕНЫЕ ДУШИ
ДЕБЮТ
СЕРЕБРИСТАЯ ПЛЕННИЦА
КРАСНЫЙ ЧЕМОДАНЧИК
И ВСЁ ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА КРУГИ СВОЯ
МЫШКА

ЖЕМЧУЖНАЯ СВАДЬБА
НЕЗАБЫВАЕМЫЙ НОВЫЙ ГОД
ЛЮБОВНОЕ СВИДАНИЕ
ПОДАРОК ТЕСТЯ
ГЛОТОК ВОЛИ
Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЖИЗНЬ!
УШАСТИК
ГЛУХАРИНЫЕ ЗОРИ
ТРЕЩИНА

Непрозвучавший выстрел








Об этом случае, произошедшем однажды на охоте с гончей, я собирался рассказать давно, но всякий раз, достав бумагу, так и не решался. Сидя за столом, мысленно выстраивал мозаику того ноябрьского дня, и чем явственнее память раскручивала ленту произошедших событий, тем очевиднее становилось, что и на этот раз ничего не получится -- не хватит духа. Страх заново пережить те драматические минуты, сжимал мое сердце всё сильнее, и я в очередной раз откладывал ручку.
Но всему свое время, и этому рассказу тоже…

Самые лучшие дни для охоты с гончей в наших краях – последние дни чернотропа. К этому времени осень, вдоволь накуролесив, наконец-то начинает выдыхаться. Дурные ветры с морей-океанов налетают всё реже. Они уже не тащат с собой бесконечные вереницы отяжелевших от влаги облаков, не треплют кроны деревьев в поисках последних листочков, не гонят на озерах тяжелые волны. Всё к этому времени в природе затихает, успокаивается, и уставшее от бесконечных циклонов небо, наконец-то, начинает подниматься, делая мир светлее и приветливее. И заяц к этому времени становится совсем другим. Он уже полностью вылинял, сделался белым- белым, почти сахарным, и таким заметным, что иногда его хочется даже пожалеть.
Увы, к тому времени, когда я разгреб все дела и выбрался на охоту -- выпал снег. Тут уже впору было пожалеть самого себя, потому как за одну ночь длинноухий превратился на белом покрывале в настоящее привидение.

Но я не отчаивался. Со мной была не кто-нибудь, а сама Доля – прекрасная русская гончая, с которой при всем желании я не мог сравнить ни одну из известных мне собак. Это был не просто мастер своего дела, Доля была настоящим гроссмейстером. Как бы не хитрил длинноухий, какие бы петли, двойки и скидки он не подкидывал собаке, если за дело взялась она – жизненная стежка-дорожка зайца почти всегда заканчивалась в моем рюкзаке.
Хотя, надо отдать должное и зайчишке. Зверь он умный. Это человек его рисует этаким простачком, которого лиса обманывает почем зря. В лесу эволюция поработала основательно, там остались только самые умные. Глупых давно съели.
Доехав до заброшенного карьера, взяв собаку на поводок, решил идти в сторону озера. На нем жили бобры, которые осенью усердно заготавливают пропитание, подгрызая здоровущие осины. Люди частенько вспоминают зубастых дровосеков плохими словами за то, что берега по их вине становятся непролазными, а вот заяц, наверное, говорит им только «спасибочки». Еще бы, в былые годы он радовался даже случайно найденной обломанной ветке, обгрызая ее до последнего сучка, а тут на тебе, ешь-не хочу. Со временем заяц так приучился к дармовщинке, что не стал утруждать себя далеко уходить от этой скатерти-самобранки. Поест от пуза, наделает хитрых петель и двоек и где-нибудь в укромном месте до вечера на боковую. Вот на такого лежебоку я и рассчитывал.

Однако не успели мы отойти от машины и сотню метров, как встретили заячий след. Он не был свежим, но всё равно это была зацепка, за которую Доля тут же с радостью ухватилась, полагаясь, правда, не столько на нюх, сколько на глазок.
Для тех, кто не знаком с такой охотой, скажу, что собака ищет зайца всегда молча, и только подняв его, тронув с места, у нее внутри срабатывает какой-то тумблер и включается голос. И тогда… О, тогда лесную тишину разорвут такие страстные вопли, такие стоны, что охотника словно током ударит и он на какое-то мгновение оцепенеет. А еще через секунду с выпрыгнувшим из груди сердцем он готов будет сам рвануть следом за собакой. Вот это первое сумасшедшее «ай-яй-яй» и есть квинтэссенция, высшая нота в охоте с гончей. Ни выстрел, ни сам трофей не могут сравниться с внезапным началом горячей погони. Не зря ведь избалованные эстеты, русские помещики, графы и князья почти все были подвержены этой страсти.
Шло время, а в лесу было по-прежнему тихо. Моя солистка голосить не торопилась. Опытный заяц, повидавший всякого на своем веку, старается загадать собаке серьезные загадки, и даже мастеровитому гонцу порой долго приходится разбирать его ребусы. В такие минуты полной тишины человеку остается только ждать и верить в своего четвероногого друга. Помню, как-то приехали ко мне в гости двое охотников из стольного города. Хорошие ребята, почти профи, но по утке, на охоте с гончей оказались впервые.
И вот, когда гончая в сухой морозный день не могла поднять зайца минут сорок, друзья, пошептавшись, решили меня спросить: «А может, она уже набегалась, да где-нибудь под елкой отдыхает?». Вопрос был такой нелепый, что я даже растерялся и не нашелся сразу, что ответить. Пришлось повторить им банальную истину – собака не способна на обман, тем паче на подлость! Увы, это из списка наших «достоинств».

Чтобы скоротать время и отвлечься от нараставшего напряжения, стал наблюдать за длиннохвостыми синицами, компанией перелетавшими с дерева на дерево. Эти птички, их еще называют ополовниками, одни из самых красивых в нашем зимнем лесу. Чудные птахи, напоминающие комочки ваты с маленькими глазками - бусинками. Присмотревшись, заметил, что вместе с ними кочевало несколько хохлатых синиц. Я стоял не шевелясь, и одна любопытная, со вздернутым хохолком, умудрилась сесть прямо на прислоненное к дереву ружье. И такой у нее задорный был вид, что невольно вспомнилось и другое ее название – гренадерка. Вот уж, точнее не скажешь.
И в это время, когда я подглядывал за птицами, где-то далеко у озера раздался еле слышный вой. Сорвав с головы шапку, перехватил дыхание, и точно, со стороны озера снова послышался далекий вой. То, что это была собака, я не сомневался, но почему вой? И тут меня словно подбросило. Капкан! Кто-то поставил капканы на бобра, и моя Доля… Я кинулся на голос с ружьем на перевес, отбрасывая от лица ветки и прося Бога, чтобы дуги не сломали собаке лапу.
До озера оставалось уже не очень далеко, когда ноги мои остановились, потому что загнанное сердце просило пощады. Я мешком повис на каком-то дереве и сквозь туман в глазах совсем рядом увидел заячий след, по которому прошла собака. Но след уходил не к бобровым завалам, а почему-то на заросший молодым березняком мыс. И тут меня обожгла страшная догадка – это не капкан! Я уже знал, что случилось, знал, что стряслось с моей Долей. Подхватив ружье, из последних сил я бросился в сторону мыса, на пожнях которого когда-то деревенские косили сено.

Это потом я отдал должное сообразительности зайца. Перед тем как залечь, косой перешел загубину по тонкому льду, понимая, что для его более тяжелых преследователей молодой лед станет ловушкой. Разрывая куртку, я продирался сквозь березняк, а в голове пульсировало одно и тоже: а ведь здесь недавно не было ни кустика, ни кустика…
Доля провалилась метрах в пятнадцати от берега. Услышав меня, она стала жалобно скулить и пытаться выбраться из полыньи, но лед ломался, и она снова от отчаяния завыла. Никогда в жизни я не попадал в такое безнадежно-беспомощное положение. Не отдавая себе отчета, ступил на лед, но он затрещал, не оставляя надежды. Я метался по берегу, не зная, что предпринять, а Доля, положив передние лапы на лед, продолжала выть. Сколько это продолжалось, я не помню. И в какой-то момент я не выдержал. Разломав ружье, воткнул патроны с картечью, которые всегда носил для волка, и вскинул стволы. Но глаза отказались мне служить, всё подернулось туманом. В этом тумане я вдруг близко-близко увидел глаза Доли, как будто она сидела со мной рядом на диване… У нее со щенячьего возраста были красивые, будто подведенные глаза, и сейчас они смотрели на меня совсем по-человечески.

Отбросив ружье, спасаясь от страшной развязки, пошел в глубь леса. Как далеко я успел отойти, не знаю, но в какое-то мгновение развернулся и ломанул обратно. «Дурак, ну и дурак!» -- хлестал я себя. «Где твои мозги раньше были…!»
Однажды хороший знакомый на охоте подстрелил утку. Она упала на воду метрах в двадцати от берега. Стрелок, чтобы не лезть в холодную воду, сходил в лес, срубил несколько тоненьких деревьев, обрубил сучья, кроме одной кроны и, связав их одно за другим в виде длинной сосиски, потихоньку доплавил до утки. Потом, прокручивая «анаконду», захлестнул птицу оставленными ветками и благополучно подтащил трофей к берегу.

Складная шведская ножовка у меня всегда с собой, а капроновых веревочек по старой привычке в каждом кармане. Спилить несколько березок, было делом пяти минут. У первой обрубил ветки только до половины, и положил на лед. К ней привязал полностью обрубленную, потом вторую, и, наконец, гирлянда из четырех березок дотянулась до полыньи.
К этому времени Доля, кажется, еле держалась, выть у нее не было сил. Время от времени она только по-щенячьи скулила. И, когда я, проворачивая гирлянду, стал накрывать собаку ветками, страх охватил меня снова. Мне показалось, что я утоплю ее. Но тут Доля, спасаясь от веток, наседавших на нее, стала лапами подминать их под себя, инстинктивно стараясь оказаться сверху. Потянув свое приспособление, я почувствовал, что тащу вместе с собакой. За ветками было видно плохо, но мне показалось, что несчастная сообразила и помогала себе зубами.

Развязка опустошила меня полностью. Стоя на коленях, я прижимал к себе дрожащую мокрую Долю, всё ещё не веря, что самое страшное уже позади. И, если бы я сказал, что в эти минуты мои глаза были сухие, это было бы не совсем правдой. Тем, кого судьба на жизненных путях-дорогах сводила с этими хвостатыми созданиями, и кто хоть однажды был удостоен их верной бескорыстной любви, ничего объяснять не надо.
В этот день было уже не до охоты. Достав из машины охотничий рог, я протрубил на весь лес радостно и мажорно, благодаря заступника всех лесовиков – Николая Чудотворца за то, что он и на этот раз не оставил в беде охотника и его верного друга. Потом я гнал машину в город, а моя любимица, завернутая в куртку, дремала на заднем сидении и, наверное, досматривала сон про зайца, до которого сегодня так и не удалось добраться.
Тот урок Доля усвоила хорошо и никогда больше опрометчиво на лед не выбегала, чего не скажешь о ее хозяине, который имеет свойство учиться только на своих ошибках. Не раз и не два, благодаря своему легкомыслию и беспечности, попадал он после этого случая в переплет и на охоте, и на рыбалке, а однажды чуть было не утонул на Онего, но об этом уже как-нибудь в другой раз.



ТРОФЕЙНАЯ ЩУКА








О неблизком лесном озере со сладким для рыбацкого уха названием «Щучье», Павел и Леха знали давно. Известно было друзьям и то, что многие рыбачки мечтали помахать там спиннингом, но слишком далеко озеро находилось от их городка. А, главное, к нему не было никакой дороги, даже захудалого зимника – сплошные леса да болота.
Не раз и не два Павел с Лехой склонялись над картой, прикидывая, с какой стороны легче подступиться к этому рыбацкому Эльдорадо. Однако полное бездорожье всякий раз охлаждало рыбацкий пыл и сроки задуманной вылазки в очередной раз откладывались. Туда можно было добраться только на гусеничном БТРе или вертолете. Но о таких вездеходах и «везделетах» друзья могли только мечтать.
Неожиданное известие о том, что геофизики, стоявшие в тех местах табором, наловили в «их» озере здоровенных щук, сработало, как допинг, и Павел с Лехой загорелись не на шутку. Всё, едем! И тем же вечером, поставив крест на самых неотложных делах, не обращая внимания на надоевшие упреки своих «супружниц», они принялись упаковывать пропахшие дымом рюкзаки.
Километров тридцать удалось проехать на «Ниве», но, когда лесная дорога уперлась в сгнившую леспромхозовскую лежневку, спешились и двинули дальше на своих двоих, как настоящие первопроходцы. Впереди их ожидал «путь» в виде географического пространства, помеченного на карте сплошными болотами. В другое время от комаров в этих местах им точно бы досталось, но уже подходил к концу сентябрь, и про гнус можно было не вспоминать.
Шли налегке. Однако даже самой необходимой поклажи, хватило, чтобы бесконечно чавкающее под ногами болото с редкими сосновыми островками, позволявшими отдохнуть на сухом месте, прилично их вымотало. Особенно доставалось невысокому Павлу, уже накопившему к своим тридцати небольшое пузцо. Лехе было легче. Будучи долговязым, он вышагивал среди мшистых кочек, поросших багульником, почти элегантно, напоминая чем-то собирающего клюкву журавля.
Одно радовало путешественников, вокруг была дикая нетронутая природа – то, в чем больше всего нуждается душа современного горожанина, всё глубже забирающаяся в виртуальные миры электронных ящиков. А тут… Ни одного человечка, ни одного звука цивилизации. Красота! Лишь пару раз на привалах подлетали и садились на безопасном удалении любопытствующие таёжные отшельники – вОроны. Видя двух бедолаг с мокрыми от пота лицами, умные птицы не пытались хихикать на своем птичьем языке и не каркали во всё горло, как это любят делать обычные вороны, а как-то сочувственно кронкали, будто понимали, что иногда и двуногих нужно пожалеть.
Пока топали, не раз вспомнили знакомого лесника, который на вопрос: «Сколько нужно добираться до озера?», ответил бесхитростно: «Это смотря как идти -- «по твердому» или «по мягкому». Они уже часов пять ломтили «по мягкому», и теперь жалели, что, недооценив болотные хляби, решили прямикнуть. А ведь знали: «Кто прямикует -- тот дома не ночует…»
К счастью, озеро они увидели еще засветло. Рюкзаки на прибрежную траву путешественники сбрасывали уже в густеющих сумерках, потому как вечер был пасмурный, и невидимое солнце скатывалось за горизонт.
Спустя полчаса, вдоволь нахлебавшись чая, друзья усталые, но счастливые с блаженствующими ногами, вызволенными из резинового плена, забрались в спальники. Каждый мысленно строил планы на предстоящую рыбалку, видел почти наяву пятнистых зубастых монстров, заставлявших раз за разом визжать фрикцион катушки, и уже в полной уверенности в завтрашний фарт вспоминали, как сладкую конфетку, неизбывное рыбацкое -- «Куда ей деться!».

Утро выдалось тихим прозрачным и красивым. Поторапливая друг друга, рыбачки, кое-как перекусив, оснастив спиннинги самыми проверенными, самыми уловистыми блеснами, двинули на промысел.
Вода в озере уже давно настыла, августовского тумана не было и в помине. В чистом осеннем воздухе были хорошо видны даже самые дальние берега. Обозрев внушительную панораму озера, рыбачки слегка опечалились. Вся прибрежная зона была завалена деревьями. Легко было догадаться, что это натворили зубастые дровосеки. Как говорится, наплодили бобров на свою голову. Подступиться к воде из-за завалов было очень не просто, а уж махать спиннингом, об этом и говорить не приходилось. Вот тебе и нетронутое озеро, вот тебе и Эльдорадо!
Но кто видел унывающих рыбаков? Кто? Поднимите руки. Не тот это народ, не та порода! Уже через несколько минут Леха бодро заявил, что пойдет в обход в дальний конец озера, где к самой воде, судя по карте, примыкало большое болото, и где можно было забрасывать блесны без всякой оглядки. А Павел решил остаться на месте и попробовать покидать блесны-незацепляйки, которые таскал в своем арсенале просто так, на всякий случай.
С тем и разошлись. Однако в незацепляйку веры было мало, и Павел рискнул начать с проверенных любимых вертушек. Увы, тут же две блесны были потеряны. Огромные деревины уходили под водой метров на двадцать и тройники всякий раз с успехом их цепляли.
Он уже был в полном отчаянии, когда, отойдя от бивака метров семьдесят, обнаружил причаленный плот, сработанный каким-то рыбаком лет десять назад, а может и раньше. В другом случае Павел не осмелился бы воспользоваться этим подозрительным плавсредством, но сегодня…что тут говорить, это была единственная возможность порыбачить.
Плот из семи осклизлых бревен оказался с норовом. Он соглашался удержать Павла, но при непременном условии: тот должен вести себя, как паинька: не прыгать, не скакать, и находиться в самом центре, где стоял небольшой чурбачок для сидения.
Эх, кабы знать, в какое путешествие заманивают Павла местные черти, не подошел бы к плоту и близко! Но в том-то, наверное, и заключается вся прелесть нашей непредсказуемой жизни, особенно жизни рыбаков и охотников, что не дано никому знать, что нас поджидает за поворотом, и какими подарками собирается одаривать нас судьба. Горькими или сладкими. Павел немного поколебался и оттолкнулся от берега.
Всё произошло, когда он огибал полузатопленную осину. В одном месте шест застрял в илистом дне, и его никак не удавалось вытащить. Еще чуть-чуть и Павел оказался бы в воде, потому что уходивший из-под ног плот и шест тянули его в разные стороны. Это было дурацкое положение, похожее на то, когда одна нога человека стоит на берегу, а другая находится в лодке. Бедолаге ничего не оставалось, как разжать пальцы. И тут он с ужасом обнаружил, что, распрощавшись с шестом, который был переносной точкой опоры, плот потерял способность удерживать равновесие. От малейшего движения он притапливался, норовя превратиться в подводную лодку. Незадачливый рыбак вынужден был опуститься на четвереньки и ползти в центр плота, отмечая про себя, что стульчик-чурбачок был заодно с шестом и тоже его предал, скатившись в воду.
Уже через минуту до Павла окончательно дошло – ловушка за ним захлопнулась! Глубина в этом месте была приличная, а вода… Он без содрогания не мог вспоминать, как однажды тоже в сентябре, будучи молодым охотником, решил достать подстреленную утку. В азарте, сняв одежку, бросился в воду и тут же вылетел обратно, почувствовав, что залетел в кипяток. Потом уже сообразил, что судорогой свело ногу «кипятком» с почти нулевой температурой.
Звать Леху тоже было бессмысленно. Он на своих длинных ходулях уже был далеко, да и ветер к этому времени проснулся окончательно и во всю трепал кроны еще не сваленных бобрами деревьев, создавая над озером шумовую завесу.
Стоя на четвереньках с мокрыми руками и коленями, Павел по- волчьи оглядывался, пытаясь разобраться, чего еще можно ожидать от этого незапланированного дрейфа. Как назло, ветер дул с берега. Стрельнув глазом в ту сторону, куда плот должно было прибить, несчастный не без радости отметил, что это было самое короткое расстояние. Дуй ветер градусов на десять левее, плот вынесло бы из губы и…О том, что его ждало бы в этом случае, ему не хотелось и думать.
Самое обидное, скорость дрейфа была почти нулевой. Да это и понятно. Какая может быть парусность у полузатопленного плота… Но прошло минут десять, и Павел заметил, что плот пошел быстрее, ветер свое дело делал. А тут еще на помощь пришла память.

Однажды по перволедью на Онежском озере он с друзьями промышлял на дальней луде. На берег вечером возвращались подгоняемые свежим напористым ветром. Его легкие алюминевые санки с привязанным сверху шарабаном раз за разом на гладком льду весело обгоняли хозяина и потом, выбрав слабь шнура, с грохотом опрокидывались. Друзья со своими пластиковыми корытами, подшучивая над ним, ушли далеко вперед, а он все не мог укротить самосвал на полозьях. И вот тогда его осенило. Он оседлал свой шарабан, расстегнул куртку, расправил две полы, как крылья паруса, и промчался все пять километров до самого берега, как сказочный Емеля. Понятное дело, и тут, на плоту, куртка была расстегнута и выставлен парус из двух крыльев.
К этому времени Павел уже маленько освоился и мог позволить себе стоять на коленях. Больше ничего придумать было нельзя, и новоиспеченному шкиперу оставалось только плыть, да любоваться окружавшим его миром.
Даже мокрые колени и глупое положение, в которое он попал, не могли испортить развернувшуюся перед ним картину великолепного солнечного дня золотой осени.
Настоящий листодер в лесу еще не прошел, и все березняки, сбегавшие гривами к самому озеру, старались продемонстрировать ему, единственному в этот момент зрителю, свой роскошный золотой наряд. А тут еще из-за леса появилась лебединая пролетная стая, наполнившая поднебесье голосами, похожими на далекие колокольные звоны, и от плохого настроения у Павла не осталось и следа. Он вдруг понял, что судьба сегодня была к нему не так и жестока, и что ему уже никогда не забыть эту поездку, этот плот, с которым он уже почти сдружился, и это синее небо с белоснежными птицами над головой.
В это время за его спиной раздался сильный всплеск. От неожиданности Павел вздрогнул. Сначала подумал, что это бобер так бултыхнулся. Но быстро сообразил, что зубастик тут не при чем. Зверь он умный и просто так своей шубой рисковать не станет. Щука! От этой догадки сразу похолодело где-то под ложечкой.
Свою серебряную блесну-колебалку, с которой он гонялся только за крупняком, Павел пристегивал дрожащими руками. Все прошлые неприятности и возможные будущие были напрочь забыты и вытеснены рыбацким азартом. В такие минуты обитатель глубин становился главнее всего на свете. Главнее кредитного долга в банке, главнее работы, оставленной в городе, главнее ревнивой «супружницы», которая даже не подозревала, что Павел может изменить ей только с этой, бултыхнувшейся за спиной зубастой щукой.
Первые два заброса оказались пустыми. А на третий…Все же Бог Троицу любит! Такую поклевку с зацепом не спутаешь. Щука взяла блесну смело и нагло. После подсечки не стала осторожничать, а пошла своим курсом, не обращая внимания на визжащую катушку и все попытки рыбака повернуть ее к плоту. Вот когда до Павла дошло, что такое халявный плот. От малейшего усилия подтянуть рыбину, плот тут же заглублялся бортом, норовя, отправиться к щуке в гости.
Оставалось удерживать спиннинг и сидеть в центре плота. Прошло, наверное, больше часа, когда Павел почувствовал, что щука «наелась». Она еще не была до конца покладистой, но все же пыл свой поумерила. Павел, упершись каблуком в какой-то сучок, начал потихоньку подматывать зубастую поближе. И, когда до плота оставалось чуть больше метра, притопил край плота, чтобы щука оказалась поверх бревен.

Это была не рыбина, нет. Это был настоящий «зверь»! Очутившись в центра плота щука с дурными глазами на долю секунды замерла. Рыбак бросился на добычу, как некогда известный герой Великой Отечественной на амбразуру дота. И тут щука опомнилась… К счастью, она оказалась в канавке между двух бревен. Придавив ее всем своим весом, Павел лихорадочно искал охотничий нож за голенищем сапога, а через секунду широкое лезвие с хрустом вошло в черепную коробку рыбины.
Но лучше бы он этого не делал. Никаких мозгов у зубастой в голове не оказалось. Окровавив бревна, она стала вскидываться, как необъезженный мустанг на ковбойском родео. В какое-то мгновение Павлу показалось, что всё, со щукой не совладать. Однако в последнее мгновение все же удалось ее придавить еще раз. Теперь перед его носом оказалась не голова, а хвост. И тут Павел вспомнил, что любое животное, в том числе и рыба, не способны двигаться, если перебит позвоночник.
Но попробуй на плоту добраться до этого позвоночника! Он видел перед самым носом боковую линию щуки и знал, что она точная проекция позвонков, но только, наверное, с пятой попытки нож добрался до нужного места, и щука окончательно затихла.

Победитель еще какое-то время лежал, над поверженным противником, потом, отдышавшись, начал доставать блесну из огромной пасти. И тут выяснилось, что победа не обошлась без жертв. В какой-то момент леска оказалась обрезана ножом, и спиннинг поменялся местами со щукой. Но утопленной снасти было не жаль. Напротив, по большому счету, это была дань, которую озеро забрало себе по праву.
Такого трофея у Павла еще не было. Он дрйфовал на плоту еще часа четыре, и всё это время раз за разом поглядывал на добычу. Щука лежала все так же в канавке между бревен, и отмытая от крови, казалась, живой, готовой снова вступить в борьбу с любым, кто захочет посягнуть на ее жизнь. Спасатель с двумя небольшими щуками за спиной объявился, когда ветер уже стих, и плот, не дотянув до желанного берега самую малость, застрял в зарослях кувшинки.
При виде стоящего на коленях друга, Леха еще издали начал зубоскалить, отпуская остроты по поводу необычного намаза новоиспеченного мусульманина. Но, когда Павел приподнял над плотом голову своего трофея, кореш потерял дар речи. Забагрив плот спиннинговой блесной, он подтягивал его к берегу, а глаза при этом все больше округлялись, словно на плоту была не рыба, а местная русалка.
После ужина Павел от всего пережитого уснуть не мог долго. Он лежал рядом с догоравшим костром и смотрел на звезды, которые по мере угасания вечерней зари, становились всё ярче и ярче. Угли костра, покрытые вуалью пепла, уже едва мерцали в наползавшей со всех сторон темноте. Приближалась еще одна колдовская рыбацкая ночь.
И когда уставший за день рыбак готов был закрыть глаза и пуститься в плавание по реке сновидений, одна из звезд вдруг сорвалась и, прочертив яркий след на небосклоне, упала за горизонт. Загадать желание Павел не успел. Да и чтобы он мог попросить у Судьбы? Счастья? Так он и так счастлив. Леха может подтвердить.



Ч Е Р Н Ы Ш








Из всех зверей, которых я впервые увидел в цирке, было жалко почему-то только медведей. Тигры и львы, так грозно рычали, раскрывая свои огромные пасти, что весь я сжимался от страха и каждой своей клеточкой был на стороне безумно храброго дрессировщика, зашедшего в  клетку с одним  хлыстом.
А медведи всё делали молча, как-то виновато - безропотно, будто провинившиеся школьники, и даже их кувырки через голову и танцы на задних лапах не вызвали у меня никакого веселья.
Много лет спустя, когда довелось увидеть хозяина тайги на воле без намордника, я очень скоро понял, что он совсем не похож на узников цирка и что это самое красивое животное в наших лесах. Не раз  потом задумывался, почему душа стала так неравнодушна к этому  серьезному зверю, но так до конца и не смог разобраться
Как-то над крышей  своего лесного дома я натянул капроновый шнур для ласточек, чтобы у них была возможность усаживаться всей компанией. Не зря говорят, что всякое доброе дело вознаграждается. Теперь по утрам, просыпаясь, я прислушивался не только к щебету ласточек, но и к музыке, которую издавал натянутый шнур. И, если необычный музыкальный инструмент молчал - это значило, что ветру надоело гонять по небу облака, и он решил где-нибудь в укромном местечке полежать на боку.
В то утро над крышей дома ветер не просто бодрствовал, а неистово играл на необычной однострунной виолончели, заставляя её  петь, стонать и плакать с каким-то цыганским надрывом. Это было что-то новое.
На улице я понял –  все планы отменяются, надо спешить к машине. Она была оставлена из-за колдобин прямо на лесной дороге, и в такую штормягу любая подгнившая сухарина могла испытать на прочность мой драгоценный жигуль.
Ветер крепчал с каждой минутой. Сначала я даже с интересом наблюдал, как  гнутся высокие ели, недовольно размахивая густыми лапами, словно руками. Но когда совсем рядом, подминая под себя молодые деревья, рухнула сухоствольная осина, а спустя какое-то время упала огромная ель, обнажив под корнями многопудовые валуны, мне стало не по себе. Пришлось двинуть на край вырубки и держаться подальше от стены леса.
На  вырубке действительно черт мог ногу сломать. Я шел, преодолевая буераки, оставленные лесорубами, стараясь не сломать свою собственную.
Обойдя в одном месте небольшую куртинку молодых елочек, по счастливой случайности не размячканных тракторами,  глянул вперед и…  в то же мгновение кто-то дал моим ногам команду – «стоп машина»!  Я мог бы поклясться - сознание к этой команде никакого отношения не имело.
 Метрах в тридцати прямо мне на встречу шел, ничего не замечая, черный, как крыло ворона, медведь.
Удивительно, но всякий раз,  внезапно увидев «хозяина тайги», во мне срабатывает какой-то переключатель. В одну секунду всё сразу исчезает.  Остается только этот зверь, забываешь даже куда и зачем шел.
 Не отдавая себе отчета, я сорвал с плеча ружье, но тут же вспомнил, что кроме дробовых патронов с собой ничего нет. Впрочем, если бы и были пулевые заряды, они нужны были бы только для поддержания духа. Когда-то мы с приятелем победили одного косолапого, и с тех пор для меня вопрос охоты на него закрыт раз и навсегда.
Стараясь перекрыть шум леса, я крикнул –  Эй! Куда прешь? Но медведь не среагировал, в прямом смысле он даже ухом не повел. Пришлось рявкнуть во всю глотку, потому что расстояние между нами становилось щекотливым. На этот раз медведь все-таки что-то услышал и остановился. Пытаясь выяснить причину непонятного звука, начал приподниматься на задних лапах, усердно втягивая воздух и стараясь поймать запах. В то мгновение, когда до него дошло, что перед ним человек, он…  Нет, это надо было видеть! Ни один зверь не умеет так складываться пополам, чтобы задние лапы всё ещё шли вперед, а передние уже делали прыжок назад! Впервые увидев такой разворот, поражаешься невероятной  пластике этого массивного животного, напоминающего очертаниями своего близкого родственника Винни Пуха.
Этакого красавца -  черного, лоснящегося, без каких-либо белых галстуков,  раньше мне встречать не приходилось. В наши места он, видимо, откуда-то пришел.
Потом я его встречал еще дважды. Один раз медведь перебежал лесную дорогу, и в зеркало хорошо было видно, как, оказавшись в безопасности, он стал на задние лапы и почти удивленно провожал взглядом удаляющуюся машину, напоминая чем-то незадачливого гаишника.
Еще раз я увидел его на озере жарким июльским днем.  Сидя в старом, уже отжившем свой век челноке, выдолбленном из толстой осины, я тщетно пытался наловить на уху окуней.  Терпение мое заканчивалось, пора было сматывать удочки. Однако тревожила  небольшая угрожающе черная туча, наползавшая как раз со стороны дома, стоявшего на противоположном берегу. В  носу челнока была приличная дыра, и даже средняя волна захлестнула бы его в два счета. Решил отсидеться на луде, прикрытой от ветра длинным мысом.
Туча на самом деле оказалась маленькой, да удаленькой. С её приближением всё живое замерло. Ни одна пичуга не подавала голос, даже листья на деревьях будто оцепенели. Только осина нет нет да и начинала что-то шептать, словно поторапливала обитателей леса быстрее спрятаться.

И действительно, кажется, никогда раньше я не видел такого ливня. Сплошная стена воды, обрушилась с небес абсолютно отвесно. Сначала на поверхности были видны отдельные пузыри, но через минуту озеро напоминало вселенский потоп. Отбросив котелок, которым тщетно пытался вычерпывать воду, я развернул челнок и по-индейски лихорадочно начал грести к спасительному мысу. И тут через завесу дождя я заметил, что с другой стороны на этот же мыс плывет еще кто-то.
Вполне возможно, что берега мы с медведем достигли бы одновременно, но челнок решил затонуть  раньше. В том месте, где он захотел стать подводной лодкой, воды было по грудь. Я потихоньку двигался  к берегу, буксируя за собой музейное плавсредство с плавающими удочками, одновременно наблюдая, как смешно по-собачьи отряхивается на берегу от воды опередивший меня хозяин тайги. К тому времени стена воды ушла чуть дальше, и поднимавшийся в сосновую горку, медведь, освещенный вырвавшимся из-за тучи солнцем, выглядел потрясающе. Это был мой старый знакомый-Черныш. Мокрая шерсть медведя блестела и перекатывалась волнами при каждом его шаге, выдавая скрытую до поры до времени невероятную звериную мощь.
А спустя месяц мне позвонил живший недалеко от тех мест лесник и сообщил, что нашел попавшего в петлю медведя. С его слов я понял, что косолапый погиб уже давно, туша была растащена и сьедена, и догадаться, какой именно зверь попал в петлю,  можно было только по обглоданному черепу и разбросанной вокруг шерсти. Я с тревогой спросил, какого цвета был медведь и услышал то, чего боялся. Неужели Черныш, ёкнуло сердце? Неужели это ему так не повезло в наших местах, и тропа его жизни привела к браконьерской подлянке?
Чувствуя в моём голосе какой-то необычный интерес к случившемуся, лесник сказал, что, если я приеду, он готов показать место, где всё произошло. Но вечером надо было отправляться в командировку, и вопрос о поездке отпал сам собой. Хотя, если бы время у меня даже было, всё равно на место трагедии я не поехал бы. Однажды недалеко от Белого моря мне уже довелось увидеть подобную картину. Память так и не смогла от неё избавиться за все эти годы.
В тот ненастный осенний день я шел краем большого клюквенного болота, как вдруг  ветер донес  какое-то зловоние. Запах был явно разлагавшейся плоти. Любопытствуя, я резко изменил курс, и через полсотни метров остановился придавленный увиденным.
В глубокой свежевырытой воронке, лежало кокое-то грязное почти полностью сьеденное животное, скелет которого  всё ещё был привязан металлическим тросиком  к стоявшей неподалёку сосне. Вокруг валялись сломанные ветки, выдранный мох, куски коры и клочья шерсти, перепачканные содержимым желудка.
Преодолевая тошнотворный запах, я подошел ближе, и вдруг увидел медвежью голову, прикрытую мхом.  Вот кто, оказывается, принял здесь мученическую смерть! Не ведая о масштабах человеческого коварства, косолапый пришел поживиться требухой убитого браконьером лося и попал в петлю, поставленную уже специально на него. А браконьер, загуляв, забыл обо всём на свете, в том числе и про насторожку.
Я смотрел на то, что осталось от зверя, украшающего наш лес, и сердце моё сжималось всё сильнее. Бедолага, попав головой, сумел просунуть поочередно под трос сначала одну, потом другую переднюю лапу и опустить петлю на живот. А вот что делать дальше он не знал.
Легко было догадаться, что несколько дней пленник ревел от отчаяния, залезая на все деревья, до которых мог дотянуться, и которые сейчас стояли без сучьев и коры, напоминая исцарапанные телеграфные столбы. Потом начались муки жажды.  Он рыл землю, чуя  внизу более влажный песок, но вырыть смог себе только могилу.
Со времени гибели Черныша прошло больше года. Вспоминался он всё реже. 
А тут совсем недавно, возвращаясь по тропе в свой лесной дом с утиной охоты, я увидел, что впереди на пожню сел крондшнеп. Чтобы посмотреть на редкого в наших местах кулика с необычно длинным изогнутым клювом, начал подкрадываться. Увы, все мои старания оказались напрасными, крондшнеп за это время сместился почти на другой конец поляны.
Я выпрямился и вдруг увидел …нет, в это нельзя было поверить! Метрах в восьмидесяти от меня на той же пожне в низинке пасся на атаве Черныш! Сомнений не могло быть, его я ни с кем не спутал бы. В лесу был неурожай ягод, и мой старый знакомый  кормился зеленой травой, медленно передвигаясь к тому месту, куда убежал  крондшнеп. Не поднимая головы, он раз за разом с характерным звуком, точно также как лошадь, старательно хрумкал, стараясь хоть как-то насытиться. Я посмотрел чуть левее и вынужден был тут же присесть: рядом с нескошенной куртинкой иван-чая что-то выкапывали два медвежонка! Вот это да! Значит вовсе это и не Черныш, а Чернышка!
Не успел я толком рассмотреть зверей, как услышал звук приближающегося мотоцикла знакомого лесника. Он был еще далековато, а вот два его кобеля уже подлетали с явным желанием оставить меня без штанов. Готовясь к отражению атаки, я  услышал, как коротко рявкнула медведица. А через мгновение медвежья троица уже была в ольшанике, и легко было догадаться, что мамаша уводит малышей в распадок.
Мне же приходилось вертеться, отбиваясь прикладом от лаек, пока, наконец, не появился и сам мотоциклист. Узнав, что здесь были медведи, он поставил собак на след, но вся их злобность куда-то тотчас испарилась. Они подбежали к краю поляны и, поджав хвосты, брехали, как самые обыкновенные дворняги.
Хозяин, не раз хваставший мне, что его породистые лайки, привезенные из какого-то питомника, могут остановить в лесу любого зверя, костерил их сейчас последними словами. В другом случае я тоже не похвалил таких собак, но сегодня они мне всё больше нравились.



ВТОРАЯ РОДИНА








Такого урожая белых грибов давно не было, они росли на борах, в смешанном лесу, но больше всего их высыпало в молодых ельниках. Во весь рост там не походишь, поэтому приходилось приседать, отыскивать глазами двух-трех маленьких крепышей, явившихся белому свету совсем недавно, и ползать на четвереньках от одного к другому, подтаскивая за собой тару. Но как я ни старался быть внимательным, нет-нет да и попадал коленом на незамеченный грибок. При таком изобилии можно было не обращать внимания на небольшие потери, однако мне почему-то их было жаль, и я мысленно у каждого просил прощения за то, что такой безглазый, хоть и с очками на носу.
Корзина на полтора ведра уже была заполнена и припрятана вместе с ружьем возле старой гужевой дороги, давно забывшей, что такое лошадь с телегой, и по этой причине успевшей основательно зарасти. В рюкзаке, расправленном упругими ветками, места оставалось немного, поэтому в него складывались только маленькие шляпки.
Тихая охота увлекла настолько, что я не заметил, как начало темнеть. По времени сумеркам наступать еще было рано с некоторым недоумением поднял глаза вверх, тут-то все стало понятным: по небу, не оставляя просветов, неслись низкие угрюмые облака. Разбуженный лес тревожно шумел под напором свежего юго-западного ветра — верного признака приближающегося с Балтики циклона.
Пришлось поспешить к припрятанной корзине. До нее было не очень далеко, однако пока я шел, появилось ощущение тревоги: смогу ли выбраться из леса. Куда ведет дорога, я представления не имел, а развилку с тропой, по которой сюда пришел, ничем по беспечности не обозначил, ни затески не сделал, даже ветку не заломил.
Пока я укладывал ношу и приспосабливал, как ее лучше нести, небо еще больше помрачнело, появилась первая морось. С возрастающей тревогой начались поиски тропы, найти которую шансов уже было мало. Лес накрыли сумерки. Сама дорога и та местами плохо просматривалась, что уж говорить о тропе.
Когда встретил огромную ветровальную осину, стало ясно — тропу прошел, она осталась где-то сзади. Вторая и третья “ходки” результатов тоже не принесли. Настроение с каждой минутой ухудшалось, а ведь как все хорошо начиналось.
Меня, новоиспеченного младшего научного сотрудника, пригласили на открытие охоты с выездом на институтском автобусе за сотню верст от города. В тех краях мне бывать не приходилось, поэтому коллега из отдела взял надо мной шефство. Он-то и привел в это место, богатое не только рябчиками, но и, как оказалось, грибами, а сам вернулся к автобусу, где оставался его сынишка в палатке, разбитой на берегу озера. Когда мы расставались, было солнечно, тропа хорошо видна и ничто не предвещало неприятностей, а в итоге вон как все повернулось.
В очередной раз, дойдя до упавшей осины, я заставил себя сесть, чтобы попытаться спокойно во всем разобраться и решить, что делать дальше. Когда-то мне пришлось прочесть, что самое трудное в жизни — принимать решения. Тогда я только отчасти согласился с автором, сегодня я с ним согласен был полностью.
В моем распоряжении было два варианта. Первый: в этом месте можно заночевать — благо в лесу еще тепло, — дождаться утра, а в светлое время найти тропу не составит труда. Это было во всех отношениях разумное решение, если не забывать, что я никогда не видел карты этой местности и не имел ни малейшего представления о дорогах, населенных пунктах, одним словом, для меня это было белое пятно в несколько сотен квадратных километров, Конечно, в лагере будет переполох, но, в конце концов, можно все объяснить.
Много раз мне приходилось возвращаться к той минуте, когда я, сидя на валежине, вынужден был принимать решение, но и сегодня не могу понять, почему остановил выбор  не на лучшем варианте. Видимо, в каждом из нас сидит какой-то черт, подталкивающий в критические моменты на опрометчивые решения, и никакой логикой и здравым смыслом нам его нейтрализовать не удается. Хотя, может, вовсе и не черти виноваты, а наша необъяснимая неистребимая потребность в риске, в желании хоть немного поиграть с судьбой, заглянуть, а что же нас ждет там, вдали, за горизонтом.
Мой черт подтолкнул идти по дороге до упора, вернее, до населенного пункта. То, что любая дорога одним концом ведет к человеку, всем известно. А вот в какую сторону податься, подсказали интуиция и опыт охотника, отмерившего в лесу немало верст.
Большую часть грибов пришлось оставить, тащить их в неизвестность было глупо. В путь я отправился, стараясь идти точно по середине дороги, где лошадиными копытами была набита ровная тропа.
Не прошло и часа, как справа от дороги увидел не выкошенную пожню с молодыми елочками, там и сям возвышающимися над травой. Потом пожни начали встречаться чаще, и, наконец, появилась полуразрушенная ограда — верный признак близкой деревни. Дорога повела в гору к силуэтам трех вековых елей, обычно охраняющих деревенские погосты.
Я прибавил шагу, пытаясь на ходу понять : почему остались не скошенными поля? Почему люди дали подняться на них елочкам? Отчего ограда такая ветхая и почему вообще не слышно ни одного звука? Неужели вся деревня уже спит, даже собаки? Догадка, что деревня нежилая, перешла в уверенность, и я уже внутренне был готов увидеть пустые дома.
Сделав с десяток шагов, я поднялся на горушку и вынужден был остановиться. Не остановиться было нельзя.
В эти минуты небо, готовясь к ночи, разметало облака, только их клочья продолжали нестись на немного надкушенную августовскую луну, исчезавшую на несколько секунд, но потом снова вырывавшуюся из плена, и порой казалось, что это не облака, а луна несется над головой, освещая мертвые улицы с мертвыми домами, будто пытаясь отыскать какую-нибудь Богом забытую душу.
Но всюду было пусто и тихо. Мои глаза переходили от одной избы к другой, натыкаясь на черные проемы окон без рам, просевшие коньки крыш, на обвалившиеся печные трубы. Сердце все больше наполняли смятение и тревога, граничащие с каким-то до сей поры неведомым мне страхом. Страх этот, наверное, сохранился с тех времен, когда эпидемии чумы и холеры косили всех подряд, опустошая даже большие города. Те, кому посчастливилось выжить, потом, натыкаясь на такие города-призраки, до конца дней своих носили ужас увиденного, передавая с генами другим поколениям.
Когда-то мне доводилось встречать брошенные в тайге лесозаготовительные поселки. И они радости не вызывали. Но все там было по-иному: какие-то несерьезные щитовые дома-бараки, покосившиеся туалеты-скворечники, никаких тебе грядок- огородов, все это не оставляло сомнений — люди здесь ненадолго, это их временное пристанище. С наступлением лучших или худших времен соберут они свои пожитки и с легкостью, по-цыгански оставят поселок, так и не ставший их судьбой.
Деревня — совсем другое. Она — концентрат труда многих поколений, сгустки их судеб, хранящихся на погостах. Брошенная людьми деревня — всегда трагедия. Отказаться от труда и могил своих предков может лишь сумасшедший, но в одночасье все с ума не сходят.
Так что же случилось с тобой, безымянная деревенька? Кто лишил тебя свадебных песен и детского смеха? Кто окропил тебя из чаши скорби, превратив в кладбище, вид которого туманит глаза и рвет сердце даже никогда не жившему здесь? Но тихо вокруг и некому ответить. Лишь молодая глупая осинка, выросшая почти на крыльце ближайшего дома, весело затрепетала всеми листьями, будто ее кто-то начал щекотать. Господи, подумалось мне, как же все непросто в этом мире.
Дорога, превратившись в центральную улицу, вывела меня за околицу, где в низине угадывалось большое озеро. Миновав полузаросшие поля, я снова оказался в лесу. Ночь все больше вступала в свои права, поглощая и дорогу, и небо с луной, свалившейся куда-то за стену леса. Идти становилось все труднее, а тут еще дождь, будто опомнившись, начал прибавлять и прибавлять, укрепляя мои подозрения: конечно же, это черт дернул меня в такой путь.
Но не зря ведь говорится,  дорогу осилит идущий. Моя тайная надежда, что старая дорога где-нибудь пересечется с новой, сбылась. Правда, это было не шоссе, а всего лишь лесовозная магистраль, но и это было кое-что, ведь на одном конце точно должен быть леспромхозовскнй склад с техникой, людьми. Оставалось найти свалившийся хлыст, который своим комлем и покажет, куда шли груженые лесовозы.
Хлыст я найти не успел, так как в темноте споткнулся о какие-то доски, оказавшиеся утерянной дверью от будки. Тут же родилась неплохая идея, и через минут двадцать я уже сидел под навесом раздетый, передо мной полыхал жаркий костер из двух сосновых пней, вытолкнутых бульдозером на обочину при строительстве дороги, а вокруг парила сохнущая одежда.
Утро было без дождя. Я бодро пошел дальше и вскоре встретил “Запорожец” с грибниками, которые ехали в сторону озера, где стоял наш автобус. Ушастый “Запорожец” лихо закладывал виражи на добротной грунтовке, а я уже предвкушал радость от встречи с друзьями и от благополучно закончившегося приключения.
Но не тут-то было. Моя выспавшаяся физиономия, а самое главное, сухая одежда, увы, не подтверждали мои злоключения дождливой ночью. Мне пришлось долго убеждать, что в этих местах я не знаю ничего, что ни о каких походах в гости в соседние деревни у меня и в мыслях не было. Однако, как мне показалось, многие из расстрелявших весь патронташ и не сомкнувших в тревоге целую ночь глаз так и не поверили моему рассказу.
А сейчас пришло время сказать о самом главном. Тот день, когда пришлось блуждать в лесу, оказался, как это ни странно, одним из самых счастливых в моей жизни. До сих пор я благодарен судьбе за то, что она так великодушно разложила пасьянс обстоятельств, в результате мне удалось поехать на охоту и... заблудиться.
Вернувшись через неделю в ту Богом и людьми забытую деревеньку, увидев все при белом свете, я был очарован красотой тех мест и вот уже более четверти века летом и весной, зимой и осенью приезжаю в это сказочное место, ставшее для меня второй родиной, где ждет дом на берегу озера и где, мне кажется, я бываю по-настоящему счастлив.


ЖАЖДА ЖИЗНИ

-

 

 

Порой мы становимся свидетелями таких удивительных историй, которые едва ли можно придумать. И остается только разводить руками и соглашаться - да, действительно очевидное невероятно. Весна в том году где-то задержалась и, казалось, без лыж никуда не сунешься до майских праздников. Но в середине апреля обрушилось такое тепло, что снег будто корова языком слизала. Берега озера, на котором мы с другом рыбачили много лет, в одночасье побурели, почернели, обнажив полегшую прошлогоднюю траву, и только белесый лед под лучами уже высоко забиравшегося солнца напоминал о канувшем в Лету белом саване. В эту пору бывают самые удачные рыбалки. В просветленной воде просыпаются всякие жучки-паучки, на них выходит поохотиться рыбная мелочь, за мелочью начинает гоняться крупная, ну, а, за крупняком - наш брат рыбак. Увы, нам почему-то фатально не везло. Вроде бы все было: прекрасная погода, отличная наживка, сто раз опробованные надежные снасти, а удачи, фарта не было. Крупный окунь, на который мы раскатали губы, чихал на все наши уловки, не изъявляя ни какого желания перебираться в громыхающие пустые шарабаны.
Чтобы хоть как-то спасти положение, пришлось отказаться от журавля в небе и перейти на синицу - начать ловить налима. С ним, известное дело, много проще: опустишь вечером живца на дно, а утром налим - подхалим уже сидит на крючке. Не знаю чем такое можно объяснить, может вспышками на солнце или озоновой дырой в атмосфере, но даже всегда покладистый налим на этот раз нас игнорировал.
И чем слабее становился уже пропитанный водою лед, чем опаснее было на него выходить, тем чаще наши мысли убегали к тому уже недалекому дню, когда ветер взломает ледяной настил и мы спустим на воду лодку. Там-то уж снасти будут посерьезнее, там-то уж мы отыграемся, тешили мы свое уязвленное рыбацкое самолюбие. Наконец этот день настал. На старой, рассохшейся за время лежания на берегу кверху килем лодке, мы отправились на заветную луду, где был утоплен на зиму продольник - шнур метров сто длиной, к которому привязаны коротенькие поводки под наживку.
Обычно продольник на зиму снимают, у нас же поздней осенью был аврал из-за сильной метели, грозившей отрезать пути отступления потрепанному жигуленку, неплохо бегавшему только по асфальту. Кошкой мы быстро нашли продольник и начали проверять состояние поводков. Оказалось, что хваленые импортные поводки за зиму полностью проржавели и легко рвались от небольшого усилия. Мы тихонько плыли, поднимая со дна шнур и меняя поводки, как вдруг мне показалось, что кто-то за продольник где-то там в глубине слегка дернул. Я замер, держа шнур кончиками пальцев, но все было тихо, видимо показалось. А через метров пять мы с открытыми от удивления ртами пялили глаза в воду, откуда поднималась, и в это было трудно поверить, совсем маленькая, длиной не более карандаша минога, во рту которой виднелся наш самодельный поводок. Ошарашенные увиденным, мы никак не могли понять, откуда могла появиться в нашем озере, да еще на продольнике, минога, которая здесь отродясь не водилась.
Но настоящее потрясение мы с другом испытали, когда в этой почти не подающей признаков жизни рыбешке, обреченно висевшей лоскутком на поводке, мы почти одновременно опознали налимчика и вспомнили, что шесть с лишним месяцев назад он был пойман нами на продольник, но оставлен в качестве наживки на крупную рыбу.
А узнать его сразу и нельзя было: от осеннего толстопузика не осталось и половины.
Глядя на это заморенное существо, я, уже давно расставшийся с детской сентиментальностью, вдруг почувствовал себя таким виноватым, будто это была вовсе и не рыбешка. К счастью, не глубоко сидевший крючок съела ржавчина и через минуту - другую налимчик уже был в воде.
Какое-то время он лежал на поверхности, пяля свои маленькие глазки то ли на нас мучителей - освободителей, то ли просто на белый свет, ставший таким близким. Наконец еле-еле шевеля хвостом направился восвояси. Мы молча смотрели ему вслед и, наверное, каждый думал о том, какую пытку пришлось выдержать этой малявке и какую жажду жизни надо было ей проявить, чтобы такое выдержать.
Лодка уже шла к берегу, солнце припекало как на юге, гремела прилетевшая с дальних стран птичья мелкотня, во всю барабанил в сухарину дятел, а мои мысли все удерживал маленький пленник. Как он там? Наверное, ошалел от радости, от того, что кончился его шестимесячный плен и можно плыть куда душа пожелает. Наверное.
И если кто-то захочет возразить, что, мол, у рыб души не бывает, соглашаясь, все же замечу, не все так просто в этом мире, не все так просто.

 


ВОЛЧЬЕ БОЛОТО






 

С той злополучной пятницы прошло уже полгода, а я все не могу понять: как же такое могло случиться? Что за затмение на меня тогда нашло? А начиналось все лучше некуда. Уже к обеду комиссия подписала долгожданный акт, и все причастные к радостному событию готовились к фуршету. В другое время я тоже бы с удовольствием, но за окном был конец октября, уже отгуляла листопадная вьюга, а дома томились две русские гончие.
О предстоящей охоте мои лопоухие бестии узнают, кажется, раньше своего хозяина. Не успел я открыть дверь, как в многострадальной квартире, давно потерявшей вид человеческого жилья, все полетело вверх тормашками от безмерной собачьей радости. Не помогли ни моя нарочито строгая физиономия, ни грозные окрики.
Успокоились выжловки только в машине. Свернувшись калачиками на заднем сиденье, они терпеливо ждали, когда свернем с загазованного шоссе, где даже человеку с его примитивным «нюхом» впору надевать противогаз.
Мои гончие — это умудренная жизнью Найда и ее дочь — шестимесячная Доля. Внешне они похожи темными чепраками, рыжеватыми подпалинами на боках, большими, словно подведенными глазами, и даже белые пятнышки на кончиках лап у них почти одинаковые. А в другом... Уже в пятимесячном возрасте у Доли обнаружилось столько охотничьей страсти, что я начал было выпытывать у знатоков, нет ли здесь какой-то ненормальности.
В ответ от мэтров - гончатников слышал ободряющее: тебе, приятель, повезло. Чрезмерной страсти у охотничьих собак не бывает. Радоваться надо. Такие слова, естественно, помогали мне рисовать самые радужные картины.
После своротки на лесную дорогу Найда продолжала спокойно лежать, изредка поглядывая на меня умными глазами, понимая, что еще ехать и ехать. А Доля начала сходить с ума сразу, как только машина сбавила скорость и салон заполнили запахи леса. Она бросалась от одного окна к другому и горько по-собачьи плакала. А тут еще на дорогу выскочил заяц и чесанул вперед прямо по колее. Молодая взревела дурным голосом, за ней и Найда. Пришлось остановиться, чтобы утихомирить собак.
Увы, сделать это было не просто. И тут я принял, как мне казалось, единственно правильное решение — не ехать до лесного дома, как планировал, а дать собакам сбить охотку прямо здесь, благо еще оставалось немного светлого времени, да и зайца поднимать не надо: собаки в два счета разыщут «подорожника». Но главное, что склонило меня к такому решению, — перекресток лесных дорог, до которого мы уже почти доехали и где была возможность, если потребуется, легко перехватить собак, взяв на сворку.
Отпустив выжловок в поиск, я зарядил ружье, сунул в карман пару запасных патронов и направился к небольшой ложбине с хилым ручейком, где почти все местные зайцы под гончими старались перейти дорогу. Это был настолько надежный, много раз проверенный лаз, что даже появилась легкая досада оттого, что заяц достанется нетрудовой.
Собаки взяли длинноухого в оборот и погнали по небольшому кругу с разворотом в мою сторону. Насидевшаяся в четырех стенах Найда голосила на весь лес, а Доля только изредка успевала отдать голос, не имея сил выдержать стремительный ход матери, в отчаянии переходила на щенячье «ий-ий-ий».
Гон приближался. Как всегда в таких случаях, в каждой клеточке нарастало напряжение, я, кажется, весь превращался во взведенный курок. Зайцы на этом лазу проходят небольшой гривой елового подроста, я пялил туда глаза, от волнения то поднимая, то, опуская ружье. Однако заяц метров за пятьдесят до еловой гривы сделал «двойку» и пошел в обратном направлении. Ну вот, с досады подтрунивал я над собой, а кто-то расстраивался, что трофей достанется слишком легко. На втором кругу заяц опять не захотел идти там, где ходили его сородичи. Стало понятно, что здесь шельмец и не пойдет.
К этому времени на лес опустились легкие сумерки. Вместо мелкого нудного дождя вниз полетели редкие отяжелевшие хлопья снега. Скоро стемнеет, а гончих, только по-настоящему разогревшихся, без добытого зайца с гона не снять.
Пришлось взяться за дело по-серьезному — бежать на перехват. Казалось, заяц вот-вот выйдет на выстрел, но всякий раз что-то не складывалось. А потом косой заложил такой круг, что собак стало еле слышно.
В ожидании гона я начал оглядываться, прикидывая, куда меня занесло, и тут вдруг до меня дошло, какую глупость я сморозил. В азарте добегался до того, что углубился в Волчье болото — замшелую низину, растянувшуюся на несколько километров, поросшую непролазным тонким березняком и осинником. Да еще и компас остался в рюкзаке — собирался ведь чуть-чуть поохотиться на перекрестке.
От дождя и мокрого снега на мне уже почти не было сухого места, но даже в таком состоянии я почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Если не успею выбраться к машине до полной темноты... Об этом даже страшно было подумать. Как насквозь промокшему, с хлюпающими сапогами выдержать больше десяти часов в болоте без костра, я себе не представлял.
Где-то в стороне послышался голос Найды, и тут же полоснула мысль: заберут ведь собак волки! За последние годы всеобщего вооружения лосей выбили напрочь, и серые взялись за собак. А тут ночью в их угодьях да еще с лаем...
Лихорадочные попытки найти хоть какую-нибудь зацепку, способную помочь сориентироваться и выбраться из гиблого места, ничего не дали. Я смотрел в мутное темнеющее небо и все больше приходил в отчаяние. Наконец с вытянутой рукой, спасая глаза, я рванул через дебри, рассчитывая выйти на северный берег болота, где проходил старый зимник. Однако вскоре снова оказался у тех же двух кривых елок, от которых стартовал, только сумерки стали еще плотнее.
Из оцепенения меня вывел звук самолета. Какое-то время я безучастно слушал гул еще далеких турбин, как вдруг меня словно подбросило. Схватив ружье наперевес, я снова ломанул через крепь, благодаря на ходу диспетчеров за то, что они не отменили этот рейс.
Много раз мне приходилось наблюдать за маленькой серебристой букашкой, с гулом ползущей по небу в одно и то же время почти строго с севера на юг, но разве могло прийти хоть когда-нибудь в голову, что однажды самолет сможет так помочь!
Благодаря звуковому компасу я прошивал Волчье болото по прямой, и в душе росла надежда, что выбраться все-таки успею.
Зимник еле узнал. Он так зарос молодняком, что с него можно было легко сбиться. Помогали куртинки ольхи, заселившие срезанные бульдозером горушки.
До машины, по моим расчетам, было уже не далеко, когда появилось ощущение, что зимник потерян. Снова начал вертеть головой в поисках чего-нибудь знакомого, и тут в небольшом просвете на фоне уже почти ночного неба увидел силуэт огромной, давно засохшей осины, возвышающейся на всю округу. Ах, какая ты молодец, что не упала, хвалил я про себя свою старую знакомую, добавляя скорости. И не падай! И не падай! Это ничего, что у тебя не осталось сучьев. Ничего. Все равно ты здесь самая главная.
Машина была совсем рядом. Уже в полной темноте на звук охотничьего рога удалось вызвать Найду. Была надежда, что за старой выйдет и молодая. Однако время шло, я все больше синел от холода, а Доля не собиралась бросать зайца. Она продолжала гонять, нарушая ночную тишину леса своим довольно низким для щенка голосом.
После неудачной попытки согреться в машине я включил скорость и, не обращая внимания на колдобины, помчался в сторону лесного дома, чтобы переодеться.
По дороге случилось то, что и должно было случиться. В размячканной лесовозами луже машину стянуло в глубокую рытвину и основательно посадило на днище.
До лесного дома оставалось чуть больше километра. Держась за поводок, я бежал за Найдой, едва различая дорогу. На мокрой глине ноги разъезжались, я падал, вскакивал и снова бежал. Хотелось верить, что волки не успеют растерзать Долю до моего возвращения, что охотничий рог отпугнет хищников, а неразумный щенок, убегавшись, все-таки бросит зайца.
Но Волчье болото встретило меня зловещей тишиной. Я слышал только, как падают на лесную подстилку крупные капли с деревьев. Губы распухли, а я все трубил и трубил — уже от отчаяния. Наткнувшись на толстую валежину, наломал елового лапника и, совершенно обессилев, продолжал звать собаку сидя.
Иногда мне казалось, что откуда-то доносится Долин голос. Я вскакивал, перехватывая дыхание, прислушивался, но лес угрюмо молчал.
Когда к трем часам ночи надежда увидеть Долю живой покинула меня окончательно, я вдруг понял, как любил это несмышленое создание, как много места занимала она в моей душе. От одной мысли, что больше никогда не увижу, как, балуясь, она носится по квартире с носком в зубах, предлагая мне догонять ее, как запрыгивает в постель, чтобы, прося прощение за все свои проделки, лизнуть в лицо, сердце сжималось от боли.
По дороге к лесному дому ноги заплетались от усталости, а в голове пульсировало: погубил щенка, сам ведь погубил! Что было не доехать до дома? Кто надоумил пускать собак к ночи? Какой идиот оставляет компас? В доме выпил стакан водки и, не раздеваясь упал на кровать.
Очнулся я около десяти утра. Память начала прокручивать кадры вчерашнего дня, сердце снова заныло. Я вышел во двор, ноги сами понесли к стоявшему рядом дому приятеля, тоже заядлому собачнику, приехавшему сюда днем раньше. Пытался взять себя в руки, но комок в горле не давал говорить. С большим трудом, пряча лицо, еле слышно выдавил:
— Долю скормил...
Приятель, никогда не видевший меня в таком состоянии, принялся вовсю успокаивать: мол, рано ты ее похоронил, вспомни, сколько раз моих но ночам не было. Вот сейчас поедем и найдем ее. Однако я чувствовал по голосу, что и он слабо верит в то, что говорит.
Маршрут, которым можно закольцевать Волчье болото, наметили быстро. Собака обязательно должна была выйти на дорогу и оставить следы на размякшей земле.
Через два часа все дороги были обследованы, но нигде собачьих следов не было.
 Я поблагодарил приятеля за помощь, и мы расстались. Он пошел домой, а я туда, где последний раз в своей жизни охотилась Доля. Пошел, чтобы попрощаться с ней.
Низкое тяжелое небо, на котором не угадывалось даже пятно от солнца, было серым и плотным, словно его заштукатурили. Уставший от дождя лес застыл в оцепенении. Ни одна веточка даже самых высоких деревьев не шевелилась, ни одна пичужка не подавала голос. Казалось, лес тоже чувствовал свою вину.
А перед моими глазами вновь и вновь вставала картина. Вот наперерез собаке на широких махах несется огромный волк. Увидев его, Доля по-щенячьи, виляя хвостом, приседает и тут же опрокидывается на спину, уверенная, что поза «покорности» защитит ее. Но клыкастые челюсти смыкаются на тонкой шее...
Я поднял вверх медный рог, чтобы отдать последние почести охотничьей собаке. Но губы предательски задрожали и перестали слушаться.
Подходя к дому, я увидел, что приятель в одной рубашке, без шапки сбежал со своего крыльца и крикнул:
- Маленькую ставишь?
Я тупо на него смотрел, ничего не понимая. Он приближался, повторяя свой вопрос, а его лицо светилось улыбкой.
Внезапно я все понял, но от страха ошибиться раз за разом повторял: не может быть, не может быть.. Наконец открылась дверь сарая и обезумевшая от радости Доля кинулась мне на грудь.
Что я пережил в эти мгновенья, едва ли смогу передать. Помню только, что опустился на какое-то бревно и, прижимая к себе щенка, все спрашивал: что же ты со мной делаешь, дрянь такая? Что же ты со мной делаешь? И совсем не слышал приятеля, рассказывавшего, как они встретились у самого дома.
Вымахавшая с того времени Доля, ничем уже не напоминающая голенастого щенка, сейчас спит на своем коврике. Во сне вздрагивает и начинает смешно перебирать лапами. Я смотрю на нее и почему-то верю, что она тоже все помнит и что сейчас она гонит того самого зайца на Волчьем болоте.


ОСЕННЯЯ ГРУСТЬ






 

Однажды в детстве, увидев в небе стаю диких гусей, я спросил у бабушки – а домашние могут с ними улететь? Конечно, могут, – ответила она – но им на это время подрезают крылья и закрывают в сараи. Бабушка пошутила, а я поверил. Вера эта жила во мне долго и, кажется, до конца так и не умерла. А в те времена, заметив гусиный клин, я пристально всматривался, надеясь отыскать в цепочках хоть одну белую птицу, такую, каких встречал почти каждый день на лугу. Но гуси над головой летели серые, похожие друг на друга, как две капли воды, а мне становилось жалко запертых.
И все-таки однажды, уже будучи взрослым, я увидел чудо – белых птиц в гусиных шеренгах, но об этом чуть позже.
В начале октября у нас на севере с первыми заморозками, серебрящими поникшую от дождей траву, приходит время деревьям ронять листву: золотую березам, огненно-красную – осинам, побуревшую, но все еще зеленую – ольшаникам.
Предрассветным утром, когда мороз еще бодрствует, а ветер не проснулся, сухие листья отрываются и кружат поодиночке. Глаза успевают подхватить их налету и проводить до самой земли, где они внезапно растворяются в пестрой лесной подстилке, среди мхов, хвои и пожухлой травы.
Но вот встало солнце, добавив огня в крону высокой старой осины. Листья на ее макушке нехотя шевельнулись, что-то прошептали друг другу и снова замерли. Через минуту ожили, задвигались сильнее, и вот уже вся крона, приветствуя рождение нового дня, весело затрепетала маленькими флажками.
За осинами проснулись березы, сначала на высоких холмах и косогорах, а потом и в распадках, весь лес разбуженно зашумел и посыпались, посыпались разноцветные листья сказочным снегопадом.
Осенние краски в природе радуют глаз, но никогда почему-то в эту пору нам не бывает весело: душа смиренно притихает и грустит о безвозвратно ушедших звонких днях лета. Как скоротечно все! Вот он только что был июльский зной с сенокосом, с бестолковыми надоедными оводами и куда все подевалось? Куда улетучилось? Воистину лето кануло в Лету, другого лучшего объяснения и не придумать.
А в октябре над просветленным лесом, над порыжевшими клюквенными болотами, над синевой озер и рек уже звучат прощальные крики отлетающих птичьих караванов.
Мне невероятно повезло: над моим лесным домом оказалась одна из самых мощных в Европе пролетных трасс. За четверть века я проводил глазами тысячи гусиных и лебединых косяков, но всякий раз, только услышу в поднебесье гусиный гогот или далекие клики лебединой стаи, бросаю все и бегу за биноклем. А потом смотрю, смотрю на красивых птиц и, кажется, улетаю вместе с ними. Сколько раз пытался докопаться, почему душе в эти минуты бывает так сладко и тоскливо, и не могу понять. Может быть все оттого, что когда-то мы сами были большими вольными птицами, и небо было нашей стихией, но за какие-то грехи нам подрезали крылья и заперли в сараи?
Некоторые стаи, появившись из-за кромки дальнего леса и увидев озеро, начинают громко кричать, сбиваясь в беспорядочную птичью толпу, и я догадываюсь, что птицы устали и подбивают вожака сделать отдых. Увы, почти всегда умудренный опытом вожак, зная о неблизком пути, проявляет характер и заставляет птиц лететь дальше.
Но иногда, правда очень редко, стая все-таки садится на озеро. Делают это только лебеди. В такие дни, когда белые красавцы, тихо переговариваясь, кормятся на заросших травой отмелях, у меня наступает праздник. Все шумные работы прекращаются, лодка томится на берегу, а я живу только желанными гостями и втайне горжусь собой, не кто-нибудь, а дикие лебеди доверились.
Что заставляет стаю сделать явно незапланированную остановку, мне неведомо, но не было случая, чтобы они задержались менее чем на сутки. Я уже порой начинаю привыкать к их присутствию, и они уже не так настороженно косятся на дом, как вдруг поутру ухо доносит необычно громкий птичий разговор, и по сердцу побегает холодок: я уже знаю - этот гомон перед отлетом. Снова берусь за бинокль и прощаюсь со сказкой.
Грациозные птицы, повинуясь команде вожака, выстраиваются на воде клином на встречу ветру. Вожак первым разбегается, отрывается от воды, а за ним поднимаются  все остальные. Над лесомптицы делают плавный разворот в обратном направлении, ловят попутный ветер и, набирая высоту, ложатся на курс.
Не отрывая глаз от бинокля, шепчу им: «В добрый путь! Прилетайте еще». И долго потом, вспоминая «дружеский визит» лебединой стаи, думаю: ничем ведь я их не напугал, не потревожил, может быть, им понравилось и они еще остановятся здесь. Но как же узнать, что это те же самые лебеди?
А сейчас пришло время вспомнить об удивительном случае, свидетелем которого мне довелось стать.
Было ясное с угасающим заморозком утро. Ветер еще не разгулялся, хотя по небу с северо-востока довольно быстро неслись редкие облака. Это лучшие дни для пролета. Часам к десяти гуси шли косяк за косяком. В одной стае было так много птиц, что я сбился со счета, гусиные цепи все время рвались, птицы перемещались, перестраивались и, насчитав свыше двухсот голов, пришлось отказаться от подсчета, путешественников было явно за триста. Я опустил бинокль и вдруг увидел, что немного в стороне идет гусиный клин, а в середине одной из цепочек летят пять белых птиц! Я не поверил своим глазам, лихорадочно начал искать их в бинокль и, когда нашел, убедился - в гусином строю летели лебеди, по-особому величаво поднимая и опуская крылья.
Но как же так? У них ведь разный язык. Это была загадка, а через две недели она еще усложнилась: я увидел лебединую стаю, ведомую тремя гусями. Один летел на месте вожака, а двумя другими начинались левая и правая цепочки.
Неведома мне разгадка этих чудес природы, хотя многое ли мы по-настоящему о ней знаем?
За окном уже третий день сыплет мелкий дождь. Земля так напиталась влагой, что потеряла все свои запахи и краски. Кусты и деревья понуро стоят мертвей декорацией к ежегодному спектаклю «Поздняя осень». Лишь молодая стройная береза, вымахавшая за последние годы выше дома, оживляя картину, светится в сумерках белым стволом. Но и она, раздетая, без единого листочка, плачет слезинками, стекающими с каждой ее веточки, и, кажется, просит, чтобы ее пожалели. И я жалею ее. Я говорю ей: «Потерпи, красавица. Все преходяще в этом мире. И осень тоже».

ОНЕЖСКОЕ ЧУДО-ЮДО






 

Уже два года эта история хранится в моей памяти словно на хорошо отснятой видеопленке. За это время она прокрутилась в голове, наверное, сотню раз, и только сегодня я решился ее рассказать, все еще опасаясь, что мне могут и не поверить.
Шли последние дни второго тысячелетия. На работе, на улице, дома только и разговоров о фантастическом Новом годе. Кто в слух, а кто про себя все гадали, что же принесет переход в новое тысячелетие!
Моих же друзей – заядлых онежских сижатников вся эта мистика, кажется совсем не волновала. Мы сгорали от нетерпения открыть новый рыбацкий сезон. После Никольской оттепели ударили настоящие морозы, и уставшее от осенних штормов Онежское озеро наконец-то угомонилось и начало покрываться ледяным панцирем.
Сбор протрубили на второй день Нового года, когда все нормальные люди отсыпались и лечили головы. И вот после, неблизкой дороги в сотню верст, мы стоим на обрывистом берегу в предрассветных сумерках, не в силах оторвать взгляд от задремавшего пресноводного моря. Глаза, уставшие от прыганья в городе с предмета на предмет, сейчас отдыхают, легко скользя по мягким обводам береговой линии. Мы созерцаем строгий зимний пейзаж, и каждый из нас, наверное, в эти минуты мысленно обращается к Богу, чтобы Всевышний не дал разгуляться ветру. Потому что даже Крещенским морозам не всегда удается полностью сковать озеро. Что уж говорить о перволедье. Страх оказаться на оторванной льдине, уносимой в открытое озеро, сжимает в эту пору каждую рыбацкую душу.
Сегодня этот страх усиливается от того, что волны гуляют совсем рядом, и ухо все время улавливает прибойный шелест ломаных льдинок у кромки молодого льда. Стараясь держаться подальше от этой роковой черты, уходим на свои заветные рыбацкие места в трех километрах от берега.
Я скольжу по гладкому льду, стараясь не упасть, а мысленно уже запускаю серебристую блесну в таинственный подводный мир, и от предчувствия первой поклевки сердце начинает прыгать, как в юные годы перед свиданием с любимой.
Впрочем, при упоминании о блесне в единственном числе, была допущена неточность, потому что в шарабане за спиной лежали не сиговые удочки, а особая снасть под названием «гитара».
Придумали ее рыбаки – асы для охоты за королевской рыбой - лососем и палией. Когда мне впервые довелось увидеть на льду рыбака с «гитарой», рот от удивления открылся сам собой. Какой-то чудак в унтах сидел на высоком шарабане и с полным отрешением, устремив взгляд куда-то за горизонт, дергал две самодельные удочки, от которых веером отходило в разные стороны аж по пять толстых лесок. Вдруг он вскочил с места и , бросив одну удочку, начал отбегать, на ходу перебирая лески-струны другой. Этот лихорадочный поиск лески, натянутой рыбой, действительно напоминал игру на каком-то струнном инструменте времен неандертальцев.
Со временем и я себе смастерил шестиструнку, но не для красной рыбы, а для онежских налимов ( увы, до категории лососятников я в то время еще не дорос).
В этот раз «гитарой» вооружился не случайно: накануне одна компания уже открыла сезон и разведка донесла, что в основном рыбаки возились с налимами. Сиги почему-то постились.
 К тому времени, когда краешек солнца, прорезав морозную дымку, появился из-за горизонта, я уже сидел, как некогда увиденный мною чудак с «гитарой», и раз за разом поддергивал надраенные блесны величиной со столовую ложку. Хотя, называя «гитариста» чудаком, надо признать, что все рыбацкое племя в глазах остальных людей слывет если не совсем свихнувшимися, то уж по крайней мере людьми несколько странными.
 Много раз, сидя над лункой в ожидании клева, я пытался ответить себе на вопрос - что такое рыбалка? Какой наркотик, какое колдовство спрятано во всем этом действе, если оно способно завлечь наши души с самого раннего детства, и не отпускать до глубокой старости? Даже пораженные серьезным недугом, совсем обездвиженные просят своих родных и друзей свозить на заветный берег, чтобы еще хоть разок подержать в руках любимую удочку.
 Так что же такое рыбалка? Желание пообщаться с живой природой? Потребность в экстриме и адреналине в крови? Созерцание красот восходов и закатов солнца? Убегание от домашних дел и надоевшей «пилы» в шлепанцах? Самоутверждение и добыча экологически чистого деликатеса? Просто хороший повод выпить в компании себе подобных? Конечно, да. И первое, и второе, и третье.
Однако есть еще что-то, без чего наша душа, однажды вкусив этой сладкой отравы, уже не может обрести покой, не получив новую дозу. И это Что-то роднит рыбаков с картежниками, завсегдатаями ипподромов и казино. Игра! Вот главная составляющая рыбацкого сумасшедствия. Всякий раз, еще стоя у прилавка магазина и выбирая мормышку или блесну, рыбак уже затевает игру-противоборство с подводными обитателями. И можно не сомневаться, будь эта игра, как говорится, в одни ворота, отбери у рыбы возможность оставить человека в дураках, рыбалка потеряла бы всю свою притягательность, а за одно и своих приверженцев. А так, от малейшего подрагивания поплавка, от едва заметного шевеления сторожка на зимней удочке, у нашего брата перехватывает дыхание и замирает сердце в ожидании, что скажет на этот раз ее величество Фортуна, к кому захочет повернется лицом удача. К тебе ли, или к тому обитателю глубин, что с ловкостью фокусника раз за разом безнаказанно снимает с мормышки очередного мотыля.
 Запустив к самому дну шесть посеребренных блесен, я уже более часа гадал, на чьей стороне будет сегодня удача. И чем выше поднималось скупое январское солнце, тем тоскливее мне становилось. Все рыбаки знают: если по утру не поймал - готовься к худшему. Не раз и не два приходилось возвращаться с Онего, как у нас говорят, с «крылышками» без единой поклевки, хоть и давление было хорошее, и фаза луны самая желанная.
Тревожные мысли о возможном пролете разлетелись вдребезги от того, что кто-то внезапно схватил меня за руку. Слетев с шарабана, пятясь назад, я лихорадочно искал леску с налимом, остановившим мою руку. А найдя, тут же начал вытаскивать, приближаясь к дальней лунке, радуясь на ходу, что не дал слабины.
Лед был еще совсем тонкий и чистый, как стекло. Я пялил глаза в черноту под ногами, стараясь побыстрее увидеть того, кто соблазнился игрой моей блесны. И вот, наконец, мелькнул белесый живот крупной рыбины.
Сколько раз я давал себе зарок, выуживая рыбу, не думать о том, на сколько кило она потянет, и какое впечатление произведет на приятелей. Последнее это дело. Никогда добром не кончается. Но сегодня… это ведь была первая поклевка в сезоне, в новом столетии и даже тысячелетии! Я подтаскивал упиравшегося налима, а в голове будто зациклило – килограммов под шесть, не меньше, не меньше!
И когда я его почти подтащил к лунке, меня вдруг обдало холодом - багорик – то остался на льду, у шарабана! Оба приятеля были далеко, помочь было некому. Пару раз я пытался изловчиться и схватить налима рукой, но тщетно - не зря говорят, скользкий, как налим. Трудно сказать, много ли ума у этого пожирателя корюшки и ершей, но мне показалось, что он догадался о моей промашке. Никогда раньше я не видел, чтобы налим так дергался и кувыркался. А потом он вообще спятил и начал вращаться вдоль своей оси точь в точь, как вертятся аллигаторы, вырывая куски мяса у своих жертв.
Да… если бы кто-нибудь сделал снимок, запечатлевший мою физиономию в момент схода «несьедобного» налима, можно не сомневаться- Гран при ему был бы обеспечен. Видок у меня был еще тот. Потом я очумелыми глазами смотрел на открытую застежку знаменитой норвежской фирмы и не мог взять в толк, как же налиму удалось отстегнуть блесну. Впрочем, эта тайна так и осталась неразгаданной.
А чуть позже, уже сидя на шарабане и приводя «гитару» в порядок, я ругал себя за оставленный багорик такими словами, что и хотел бы привести, да нельзя.
 Январский день на широте Онежского озера самых что ни на есть лилипутских размеров, не успело солнце маленько приподняться, а его уже потянуло вниз. И все же время отыграться еще оставалось. Я поднял злополучный багорик и, поплевав на кончик, чтобы фортуна была благосклоннее, воткнул себе в валенок.
Мало- помалу досада отошла на задний план. Я уже мысленно даже хвалил налима за то, что он оказался не промах, и поделом оставил с носом растяпу, умудрившегося забыть багорик.
 Два часа, как заведенный, я махал руками влево- вправо, влево- вправо, ожидая, что кто-нибудь еще раз тормознет руку. Увы,… дураков, готовых позариться на мои железки, больше не находилось.
 К этому времени сидеть становилось все неуютнее: мороз, вспомнив, что на календаре январь, решил добавить градусов, да и ветерок то и дело начинал парусить лески. Приходилось согреваться, бегая чистить лунки и лески от намерзавшего льда.
Когда в очередной раз леска то ли примерзла, то ли запуталась в ледяных крошках, я встал и хотел, бросив удочку, пойти освободить ее. До сих пор остается загадкой, что заставило меня тогда двинуться по леске, не давая слабины, словно на другом конце сидела рыба. Я приближался к лунке, выискивая глазами, за что же зацепилась леска, и чем ближе подходил, тем больше недоумевал. Леска прямиком уходила в лунку, в которой была всего лишь тоненькая еле заметная корочка льда. А когда я, все еще не веря в удачу, потянул леску по-настоящему, меня бросило в жар. На другом конце где-то в придонных глубинах обнаружилось нечто живое, не собиравшееся приподняться даже на полметра.
Сначала мелькнула отчаянная мысль, что это лосось, но тут же я отбросил ее. Никто еще не поймал лосося у самого дна. Эта царская особа рыбьего племени так низко никогда не опускается. Сомнений не оставалось - опять налим. Но какой! Леска, на которой запросто можно было подвесить ведро с водой, предательски скрипела о край лунки, и у меня все холодело внутри от каждого рывка гиганта. Я тащил онежское чудо-юдо, шепча одними губами какое-то заклинание, а спустя полминуты внутри у меня все оборвалось – налим сошел! В полном отчаянии я по инерции сделал еще пару движений, вытаскивая пустую леску, как вдруг почувствовал новый еще более сильный рывок. Вот это да! И, когда до льда оставалось всего ничего, я с радостью обнаружил, что багорик на этот раз оказался под рукой.
Если бы лед был толще или у меня был ледобур обычного диаметра, не видать бы мне такого экземпляра, как своих ушей. К счастью, все в этот раз сложилось как нельзя лучше. Я постепенно сантиметр за сантиметром протаскивал налима через лунку почти также, как протаскивают оренбургский платок через обручальное кольцо.
Когда же, наконец, вся огромная рыбина оказался на льду, из моей груди вырвался крик, такой, какой, наверное, издавали наши пращуры над поверженным зверем.
А потом … потом я тащил трофей на веревке, украдкой от приятелей на него поглядывая , все еще не веря, что мне так повезло на пороге тысячелетия.
И только в машине, когда усталость по - настоящему начала давать о себе знать и дремота готова была убаюкать сознание, я вдруг почувствовал, что вместе с радостью в душе поселилась какая -то грустинка. Сначала я не мог взять в толк, с чего бы это. Ведь все так здорово получилось…. Однако, уже почти засыпая, понял причину минора – еще одно чудо-юдо мне уже никогда не поймать. Никогда. Такое случается лишь один раз в жизни, как и приход нового тысячелетия.

ДРЯНЬ ВИСЛОУХАЯ






 

Ну, слава Богу! За окном откуда-то из темноты появились снежинки и по непредсказуемым траекториям медленно опускались вниз к невидимой земле. Шел первый снег.
В этот декабрьский вечер я, заядлейший гончатник, по-настоящему радовался за зайцев. Это могло показаться странным, ведь поздний чернотроп, когда беляк уже давно расстался с последними серыми шерстинками и стал рафинадно-белым, лучшая пора для охоты с гончей. И собаке работать легче, и «песня» звучит не так, как в ватном, заснеженном лесу, а о добычливости и говорить не приходится. Но я радовался снегу потому, что природа в этом году была к зайцам уж слишком несправедлива: осень никак не хотела уступать место зиме, и на широте Онежского озера того и гляди Новый год пришлось бы встречать без снега. Все, кто охотился с гончей, добыли рекордное количество беляков. Бессобачники тоже немало взяли «в узерку» лежаков, подпускавших к себе не то что на расстояние выстрела, иногда на два-три шага.
Получалось, что природа дала человеку слишком большую фору, мы как бы уже «играли не в честную игру», а, стреляя даже в бегущего зайца, по большому счету били лежачего.
В первый мой выезд на охоту после снегопада ситуация изменилась в пользу зайцев не только за счет выпавшего снега; оба приятеля по разным причинам не смогли поехать, поэтому мне предстояло охотиться одному. А один от и есть один, хоть и с гончей собакой по кличке Найда.
Заяц был поднят довольно быстро, собака работала прилично, но уже заканчивался второй час гона, а беляка я так и не перевидел.
Положение усложнялось тем, что я приехал охотиться в новое место и, не зная, где надежные лазы, бегал с места на место, и все неудачно. Заяц всякий раз переходил там, где я ждал его раньше, или вообще начинал ходить нетипичными местами.
Но наконец-то мне показалось, что беляку со мной не разминуться. Я стал на гонный след в узкой еловой полосе, оставленной лесорубами, и с нарастающим волнением слушал еще далекий, но уже повернувший в мою сторону гон.
Справа от меня за вырубкой, метрах в семидесяти, тоже была нетронутая еловая полоса, и это меня тревожило: а вдруг заяц пойдет по ней? Приходилось себя успокаивать аргументом – раз здесь уже был гон, значит косой пройдет снова.
Гон приближался, я во всю таращил глаза, надеясь заметить белого зверька заблаговременно.
Вдруг мое внимание отвлек какой-то шум в той самой еловой кулисе, а через несколько секунд отчетливо услышал, как на землю довольно неуклюже опустился глухарь.
Не успел я снова переключиться на зайца, как услышал еще одну посадку глухаря и спустя несколько секунд начавшуюся между ними возню и драку, точь-в-точь как весной на току. В какой-то момент я даже отчетливо увидел среди стволов деревьев глухариное крыло на фоне белого снега.
Во чудеса! Петухи, похоже, сбрендили. Повидал я в лесу немало, но такого чуда не видел, чтобы глухари дрались поздней осенью.
Но тут до моего уха донесся крик какого-то зверька. Он чем-то напоминал крик раненого зайца, когда его догоняет гончая, но в тоже время он был гораздо тише и выше по тональности, похожий больше на писк.
Версия с дерущимися глухарями тут же испарилась, осенью они никогда не дрались и, похоже, не собираются.
Тогда что же? Вот что: это како-то хищник взял зазевавшуюся белку.
И я снова переключился на зайца, по инерции мысленно дорисовывая маленькую лесную трагедию с окровавленной белкой и каким-то когтистым пернатым хищником.
По тому, как на гону моя Найда отдает голос, я довольно точно могу определить, где заяц. На этот раз он задерживался или… в это не хотелось верить, заяц снова прошел не там, где я его ждал.
Проходили минуты, и надежда на то, что заяц появится быстро таяла.
А тут еще собака скололась. Наступила тишина, всегда неприятная на охоте с гончей. Сомнения переросли в уверенность: в который раз заяц перехитрил меня.
Но охотнику не привыкать к таким горьким минутам. Чтобы как-то быстрее избавиться от чувства досады и дождаться, когда собака снова погонит, я решил пойти к тому месту, где сцапали белку, и по следам не снегу или подтвердить, или опровергнуть свое предположение.
То, что я увидел…Ну как же я не мог догадаться об этом раньше! На снегу были видны следы жестокой борьбы за жизнь, но не белки, а … «моего» зайца.
Ястреб тетеревятник высмотрел бегущего зверька и «оседлал» его, правда, не совсем удачно. Заяц, стремясь сбить птицу, тащил его на себе, ныряя под нижние ветви елей. Так продолжалось метров семь-восемь, больше хищник не смог удержаться на спине жертвы, и заяц исчез в густом еловом подросте.
 По обилию крови на снегу было ясно, что зайца спасло чудо, ранение не могло быть легким и где-нибудь метрах в двухстах-трехстах он обязательно завалится. Но где? Собака здесь не помощница. Уже бывало не раз, Найда догонит подранка, придавит и с чувством выполненного долга встречает меня, игриво катаясь на спине и весело накручивая хвостом. А где остался трофей, показать не может, и не потому, что она несмышленая, а потому, что это не заложено в породе гончих.
Вариантов у меня не было, пришлось ринуться по следу за зайцем. Я бежал, отбрасывая от лица ветки с раскисшим от плюсовой температуры снегом, а перед глазами раз за разом прокручивались кадры таежного радео, в котором ястреб исполнял роль наездника, а заяц – необъезженного мустанга. Мне уже начинало казаться, что я воочию видел, как неуклюже завалилась на хвост птица, сброшенная ветками со спины зайца, и как беспомощно она выглядела на снегу с расправленными крыльями, такими изящными в воздухе и такими нелепыми в густом ельнике.
Проштурмовав более трехсот метров, я не только не нашел мертвого зайца, но даже потерял его след, быстро переставший кровить. Но огорчения не было, выбираясь из чащобы на край вырубки, я все больше проникался уважением к удачливому скакуну и радовался за него. Ай да заяц! Ай да молодец! Не только меня с Найдой обманывал два часа, так еще и ястреба оставил с носом.
Решение пришло само собой: этого зайца стрелять грешно, надо снимать собаку. Но не успел я прикинуть, в какую сторону после этого податься, как услышал, что Найда снова погнала бедолагу.
О, черт! Собаке ведь не скажешь, что зайца надо пожалеть. Я со страхом слушал, боясь, что собака начнет догонять подранка, к счастью, этого не произошло.
Звать Найду на гону дело бесполезное, ее можно перехватить - и то не всегда-если находишься совсем рядом. Пришлось снова становиться на гонный след. Через какое-то время справа раздался крик сороки, я стрельнул туда глазами и успел увидеть, как между деревьями мелькнул беляк. Сначала показалось, что и на этот раз он пройдет стороной. Но нет, сделав небольшую дугу, он остановился, послушал еще далекую собаку, а потом спокойными прыжками прошел совсем рядом со мной. Я даже успел разглядеть следы неудачной атаки ястреба, они были видны в самом конце спины, при этом не такие уж страшные.
Но вот появилась Найда. Я бросился к ней, подавая, как можно строже, команду «Стоять! Стоять!» В первые мгновения показалось, что она не послушается и не даст себя взять, но все же остановилась, посмотрела на меня с явным укором и обреченно опустила голову, подставляя под ошейник.
В двух километрах за вырубкой я снова отпустил собаку, а сам нашел валежину, смахнул с нее снег и присел, чтобы дать отдых ногам, уже давно просившим о такой милости.
В зимнем лесу было совсем тихо, лишь дятел усердно простукивал засохшую березу, давно потерявшую свои ветви и теперь скорбно поднимавшую к мутному небу торчащие во все стороны обломанные культи. То, что когда-то, судя по всему, было роскошным деревом, сегодня являло собой странную скульптуру поп-арта, напоминавшую о скоротечном времени и бренности всего живого на земле.
Декабрьский день короче воробьиного шага. В моем распоряжении оставалось часа полтора.
Найда, как бы почувствовав, что времени у нас всего ничего, успела добраться до лежки нового зайца, и я снова побежал, решая на ходу вечный вопрос на охоте с гончей: где стать. Но, как оказалось, можно было и не торопиться. Метров за сто пятьдесят заяц резко свернул в сторону и пошел в такую заболоченную крепь, что никаких шансов у меня не было.
Прошло два часа. Сумерки как-то незаметно загустели, и стало темно. Я решил снять собаку с гона. Но не тут-то было, Найда вошла в раж и гоняла лучше, чем днем.
Накричавшись и натрубившись в рог до того, что губы стали как две сардельки, я ругал Найду за непослушание всякими плохими словами, вспоминая и осину, на которой когда-нибудь ее повешу, и все болезни, от которых она когда-нибудь околеет. Но хотя я и ругал собаку, в голосе угадывалась скрытая радость, если не гордость.
Гончатники, конечно, меня бы поняли. Это тот случай, когда страсть к преследованию зайца оказывается сильнее воспитанного послушания. И это, наверное, единственная ситуация, когда непослушание собаки радует душу охотника.
Слушая страстный голос Найды в тихом уснувшем лесу, я уже молча, про себя продолжал то ли ругать, то ли хвалить собаку: - Ну, дрянь вислоухая, последний раз тебя жду, в следующий раз плюну и уеду один.
Неправда это.
Ни один охотник, если он охотник, просто так не оставит собаку в лесу. Не оставлю, конечно, и я.
И моя дрянь вислоухая знает об этом.

 

ТРЕЩИНА






 

Где-где, а в Онежском озере есть все резоны “не отрываться от масс” при подледном блеснении сига. Ловится сиг в трех-четырех километрах от берега, и среди этих бескрайних просторов найти рыбу бывает трудно. Колхозом проще, смотришь, не одному, так другому повезет, а уж остальные подвалят без приглашения.
Но всякий раз, наподобие того, как бывает на шоссейных велогонках, нет-нет да и рванет какой-нибудь рыбак в отрыв — куда глаза глядят, надеясь только на себя и на свою удачу.
Однажды, преодолев притяжение толпы, рванул и я. Увы... как потом выяснилось — напрасно. Набегался, насверлился и в результате вернулся к “народу” без единой поклевки... А “народ” после моего отрыва нашел-таки рыбу, правда, не сигов, а налимов. Но какие это были налимы! И как они клевали! Никогда до и никогда после той рыбалки ничего похожего видеть не довелось. Самые маленькие были не меньше трех килограммов, иные напоминали поленья, а к самым большим, кидавшим свой хвост то влево, то вправо, и подходить страшно — крокодилы. Чего они собрались в одном месте, один Бог знает.
До конца рыбалки оставалось еще больше часа, и у меня были шансы поправить дела. Я и поправил: умудрился из-за собственной глупости, спешки и фатального невезения оборвать все блесны, не вытащив ни одной рыбины.
К берегу с пустым шарабаном я не шел — плелся, как пленный француз во времена Кутузова, раздавленный неудачей.
Друзья весело несли замерзших налимов, кто на плечах, а кое-кто по-бурлацки тащил на веревке по льду. Не удивительно, что после такой “хапужеской” рыбалки в автобусе все единогласно проголосовали за выезд на это место уже через день, благо Восьмое марта давало три дня выходных. Проголосовал “за” и я, потому что жаждал реванша. И пока мы ехали к городу, у меня созрел, как мне казалось, блестящий план. Лишь бы только налим не ушел с того места, лишь бы не ушел, молил я судьбу.
А план был прост. Просверлить шесть лунок, запустить в них на толстых лесках большие блесны и поквитаться с налимом, работая каждой рукой с тремя блеснами. Даже простой арифметический расчет показывал, что вероятность успеха увеличивалась в несколько раз, и арифметика, подогретая рыбацкой страстью и фантазией, делала налимов обреченными вовсе.
Через день мы приехали на озеро еще затемно, пришлось дожидаться, пока хоть немного рассветет, а заодно и чайку попить. Мне же было не до чая: в шарабане лежали две улучшенной конструкции удочки, и я уже почти физически ощущал, как тащу одного налима, другого, третьего...
Похоже, ноги пошли на лед сами, не дожидаясь какой-либо команды.
За прошедшие сутки ветер усилился и дул почти прямо в лицо, гоня по бескрайней равнине снежную поземку, дымившуюся над торосами перед тем как обессилеть и осесть на сугробах-барханах.
В сумерках, когда не видно даже берега, трудно ориентироваться, выручают часы. Вот и сейчас, взглянув на стрелки, я отметил, что топаю без малого пятьдесят минут. Пора бы уже быть незамерзающей трещине, которая каждую зиму разрывает озеро именно в этом месте. Днем раньше снега на льду было мало, и трещина хоть и пугала своей бездной, но была хорошо видна, а главное, не была очень широкой. Под влиянием лунных приливов и отливов, а еще больше от направления и силы ветров трещины “играют”, и иногда ледяные поля раздвигаются так, что появляется серьезная преграда.
Я напрягал зрение, стараясь по неровностям на снегу заблаговременно увидеть опасность, и мне это удалось. Поземка сформировала над трещиной довольно высокий сугроб, уходивший влево и вправо, копируя ее извилистую линию. Зная, что под снегом должна быть открытая вода, я несколько отклонился назад, а затем резко бросил тело вперед, шагнув как можно шире...
Едва ли можно передать словами то, что я испытал, когда нога не встретила на своем пути ледяную твердь и я ухнул в воду, где дно предполагалось чисто теоретически. Удивительно, но в первое мгновенье я даже не испугался. Сознание успело лишь отметить, каким высоким стало небо над головой, небольшой участок которого глаза увидели из снежного колодца.
Первая попытка выбраться, пока в зимней одежде было много воздуха, оказалась неудачной, и только набултыхавшись, я все-таки дотянулся до противоположного ледяного поля и, напрягая все силы, выполз на лед.
Сейчас, спустя какое-то время, смешно вспоминать, но тогда в первые минуты я даже расстроился из-за сорвавшейся рыбалки, ведь налимья площадка была совсем рядом. Однако пронизывающий ветер быстро выдул глупость из головы, до меня начало доходить, что ситуация серьезная: ватные брюки, валенки, полушубок забрали с собой пол-озера, а температура воздуха была ниже пятнадцати градусов.
Понимая, что мороз уже начал из моей одежды делать скафандр, я изо всех сил поспешил на берег к машине. Но, пройдя метров триста, понял, что влип по-настоящему. Трехосный вездеход с фанерной будкой в кузове, на котором мы приехали, стоял на поле, а вокруг росли только ольха, черемуха да кое-где осины. У меня имелся опыт охотника, и это позволяло не строить иллюзий с костром: зимой из таких дров его не разведешь, а сухарник давным-давно весь подчистили рыбаки, приезжающие сюда в апреле с ночевкой.
Рассчитывать, что мне дадут ключ зажигания для обогрева в кабине, не приходилось, а мечтать о возвращении из-за меня всем домой — такое вообще исключалось.
Я поспешил навстречу рыбакам, приняв единственно возможное решение: идти по озеру до деревни, огни которой мерцали на берегу в шести километрах. Товарищи поняли 'все с полуслова. Мы договорились, что после рыбалки они заедут за мной в деревню.
Как я штурмовал эти шесть километров, рассказывать не буду. Все там было — и предельная усталость, и в какие-то моменты отчаяние, скажу лишь, что деревенька стоит на небольшой возвышенности, и последний подъем преодолевался почти на четвереньках.
Уже с сумеречным сознанием я добрался до ближайшей избы, из которой на мое счастье как раз вышла хозяйка. Держась за ворота руками, я чужим голосом попросился в дом, сказав, что провалился в трещину. Впрочем, это и так было видно, работу по созданию скафандра из моей одежды мороз уже завершил.
Но хозяйка, и в это никак не хотелось верить, в дом меня не пустила. Не пустили и в следующем. И еще в одном. Как это ни горько было осознавать, но наш брат рыбак за многие годы такую плохую славу по пьяни о себе создал, что обижаться на добрых деревенских жителей не приходилось. Не раз и не два пускали они, наверное, после купели пьянчуг и дали зарок на такое милосердие. Как говорится, себе дороже.
Безвыходных положений не бывает, спасительная соломинка, хоть и тоненькая, нашлась и у меня. На отшибе стоял телятник, и в нем минус семнадцать быть не должно было. Как я продержался там до вечера, трудно представить. Знаю лишь, что это был самый длинный день в моей жизни. Еще запомнилось, как снимал ледяные валенки. Икряные мышцы крутили такие судороги, что я криком кричал, чем сильно пугал телят, пяливших на меня свои глазищи.
Не дожидаясь, когда за мной приедут, я до срока покинул телятник и пошел машине навстречу по единственной дороге, соединявшей населенные пункты по побережью и ведущей в город. Настроение помаленьку начало улучшаться. Я уже как-то притерпелся к холоду и сырости по всему телу, да и мороз после солнечного дня не успел набрать силу. Вот-вот должна была встретиться машина, и я уже представлял, какой рай ждет меня в теплой кабине.
Солнце незаметно опустилось за лес, и все розовые краски небосвода упали на роскошные снега, укрывшие поля и пожни, начинавшиеся сразу за околицей. Даже полный дискомфорт и усталость не могли затмить удивительную картину тишины, успокоенного малинового неба и розовых снегов. А тут еще на небольшом, зализанном сугробами бугорке появился заяц и, не замечая меня, покатил розовым колобком прямо мне в ноги.
Многое из пережитого в тот день уже забылось и еще забудется, но эта потрясающей красоты картина мартовского вечера будет со мной до конца жизни.
Дорога вошла в лес, небо померкло, и начало падать настроение. Все сроки встречи с машиной прошли, тревога начала закрадываться в мою душу.
Не раз и не два мне довелось видеть карту этих мест, поэтому было известно, что до следующей деревни около двадцати километров. Наверное, километра три я уже прошагал, но как ни прислушивался, никакого машинного гула не было слышно, хотя тишина была абсолютная.
Ноги продолжали идти вперед, а в голове был полный раздрай: что делать, идти дальше? А если машина сломалась где-то у озера? До следующей деревни дорогу мне не осилить. Но и возвращаться в телятник, не избавившись при этом от неопределенности, я себя заставить не мог.
Я шел по дороге, а мое сердце впервые за весь день было переполнено отчаянием: телятник далеко позади, до деревни еще дальше, а морозная ночь — вот она, уже над головой, с равнодушным небом, усыпанным звездами.
Похоже, я уже ничего не соображал, а ноги сами несли меня в темноту, когда ухо уловило шум мотора.
Однако что это? Машина гудела не впереди, а сзади. Значит, не наша, опять неудача. Но чем ближе была машина, тем сильнее угадывался могучий движок нашего вездехода, и когда он выхватил меня фарами из темноты и остановился, я, радуясь, что наконец все кончилось, в то же время не мог понять, как же мы разминулись.
А все было проще некуда. Используя повышенную проходимость трехосника, мои друзья приехали в деревню напрямую по следу трактора, развозившего по полям навоз.
Конечно, и они перенервничали, подняв на ноги всю деревню, пока не выяснили, что кто-то видел меня уходящим по дороге.
В этом рассказе можно было бы ставить точку, однако меня ждало еще одно разочарование: в кабине, о которой я так мечтал, мне места не нашлось. Там полулежал заболевший рыбак с высокой температурой. А у меня, похоже, она еще и к нормальной не приблизилась.
Хотя это была уже мелочь. Главное было в том, что все волнения позади, что я опять с друзьями, что машина, наверстывая упущенное время, быстро неслась по дороге в сторону города, где есть теплая квартира и горячая ванна, из которой, я точно в этом был уверен, меня можно будет вытащить только силой.
Глаза устало закрылись, и я снова увидел... нет, не налимов, с которыми когда-нибудь поквитаюсь, не злополучную трещину и не телятник, где околевал целый день, а розового зайца, который и сейчас бежит прямо к моим ногам.


КРАСНЫЙ ЧЕМОДАНЧИК






 

Знай он всё это наперед, ни за что не сел бы в кижанку в тот вечер. Точно соломки подстелил бы. А так… Хотя, если задуматься, без таких испытаний жизнь наша была бы слишком пресной, и никогда бы не узнать, во что может превратиться человек, оставшись один на один с Богом.
Но, обо всём по порядку.
Старость к Митрофану подступать не торопилась. Многих в его годы уже начинает гнуть к земле, а он ходил еще легко, спину держал ровно и, если бы не копна седых, не признававших никаких расчесок волос, ему бы и пятидесяти никто не дал.
Всю свою жизнь он прожил здесь, в небольшой деревушке, затерявшейся на берегу Онежского озера. В местном колхозе зарабатывал трудодни - пустышки, потом жалкие копейки в совхозе, а потом... потом все пошло прахом. Совхоз развалился, молодые разъехались, и остались в деревеньке доживать свой век одни старики да старухи.
Иногда звонким летом кто-нибудь вспоминал о престарелых родителях, наезжал вместе с чадом в родовое гнездо, однако через неделю другую, вдоволь накупавшись, прочистив легкие от городского смрада и попив парного молочка, благополучно отбывал восвояси аккурат накануне сенокоса.
В этом году может от того, что много дождило, или по какой другой причине, никто из бывших деревенских не объявился. Зато приплыли на байдарках и, с разрешения Митрофана, поселились в соседнем пустовавшем доме двое студентов из Москвы.
В первые дни Митрофан украдкой приглядывал за приезжими - поначалу все обещают быть тише воды, - но тревога оказалась напрасной, за дом можно было не волноваться. Парни, хоть и заканчивали какой-то мудреный институт, к куреву еще были не приучены и с выпивкой не перебарщивали. Целыми днями они пропадали на рыбалке, а вернувшись под вечер, варили около дома на костре уху да крутили свой магнитофон.
Рыбаки из них были не ахти какие, но однажды где-то нарвались на хороших окуней. По случаю рекордного улова сварили настоящую тройную уху, достали из заначки бутылку и пригласили Митрофана.
После «огненной воды» да еще под горячую уху все маленько осоловели и, забыв про разницу в возрасте, начали, как водится в таких случаях, разговоры «за жизнь». Наверное, эти извечные мужские философствования затянулись бы надолго, если бы с помутневшего неба не упала комариная благодать - мелкая теплая морось.
Усохшие за день кровопийцы взбодрились и, наверстывая упущенное, стали есть всех подряд.
Чай пили у Митрофана. Однако то ли от того, что хмель уже пошел на убыль, то ли от того, что компания лишилась гипноза мерцающих углей, беседа не клеилась. Митрофан, чтобы хоть как-то поднять угасавшее настроение, решил кое-что гостям показать.
Уже много лет у него под кроватью томился от безделья вполне исправный патефон в ярко-красном дерматиновом футляре. Но лучше бы Митрофан не доставал это музыкальное чудо.
Ребята, выросшие на стереомагнитофонах, пришли в восторг от допотопного музыкального ящика и тот час загорелись его купить. Увы, Митрофан, в общем-то безотказная душа, на этот раз заупрямился. Ни уговоры, ни внушительное поднятие цены ничего не дали. Впрочем, и дать не могли... потому как Митрофана с патефоном связывала незабываемая история.
Такого дождливого лета, которое случилось вскоре после войны, отродясь не было в этих краях. С утра до вечера сверху сыпало и сыпало. Небо опустилось так низко, что космы облаков цепляли даже деревья на пригорке. И так изо дня в день, да не в октябре - на календаре была самая сенокосная пора.
Почти во всех бригадах не выдержали, скосили траву в первый солнечный день. А дождя всего денек-то и не было. Теперь бедолаги маялись с ределями, пытаясь спасти хоть часть того, что не успело окончательно сгнить.
Митрофан же доверился своему деду. По его приметам выходило, что распогодиться должно было только к концу июля. Председатель колхоза тоже осторожничал, не подгонял. И в конце концов Митрофан погоды дождался - его бригада сметала стога без единого дождика, Сено было зеленое, пахучее, хоть сам жуй.
А вскоре из правления пришла телефонограмма: бригадир вызывался для поощрения.
За премией – это тебе не за нахлобучкой. Митрофан собрался в два счета. Надел выходной шевиотовый костюм, почти новую белую рубаху, обул сапоги в модную гармошку и пошел на берег.
Столкнув кижанку, сел за весла. В губе, укрытой от ветра, с парусом была бы только морока.
До райцентра еще было далеко, а радостные мысли, обгоняя лодку, резво бежавшую с попутным ветром, уносили его в красный уголок правления колхоза.
Митрофан почти воочию представлял себе, как будет степенно слушать, когда председатель зачитает его фамилию, и как, не суетясь, с подобающим мужику достоинством, примет подарок.
То, что будет подарок, он знал точно - счетовод проболтался, а вот какой, тот и сам не знал.
Уже сидя в первом почетном ряду, Митрофан до самой последней минуты не мог поверить, что красный патефон, лежавший на краю стола, достанется ему. О таком подарке он и мечтать не мог. Во всех окрестных деревнях была своя музыка: кто с трофейным аккордеоном с войны вернулся, кто с обычной трехрядкой, а в его деревне и свадьба прошла бы, как поминки, не выручи баянист с районного дома культуры.
А он-таки угадал. Патефон достался ему. Вот это подарок, вот так молодец председатель, радостно думал Митрофан, выходя из правления.
В райцентре никаких дел больше не было. По дороге на пристань нужно было только заглянуть в магазин, чтобы купить чего-нибудь жене и сыну, а там можно и восвояси.
Но этому плану не суждено было сбыться. В сельповской лавке встретился давнишний кореш, с которым «по-сухому» разминуться еще ни разу не удавалось. И вместо того, чтобы до захода солнца быть уже дома, Митрофан только на причал добрался, когда начало темнеть.
Кореш, тоже едва стоявший на ногах, все еще порывался сбегать к соседке за пластинками и устроить на берегу танцы. Но Митрофан пьяный, пьяный, а понимал - пора отчаливать. С севера надвигался грозовой фронт, крепчал ветер и сумерки густели на глазах.
Лодка, поймав в парус ветер, завалилась на борт, чуть не зачерпнув воды. Митрофан шкотами выправил ход и сел за руль.
При плохой видимости все стараются ходить вдоль берега: Онего есть Онего, с ним шутки плохи. Но принявшему на грудь, как известно, и море по колено. А Митрофан принял, и принял изрядно.
Будь он потрезвее, вспомнил бы, что почти на середине пути, если прямиковать, можно напороться на Поповскую луду, камни которой не одну посудину попортили. И еще бы он мог вспомнить, что не зря люди говорят: кто прямикует - тот дома не ночует.
Но это опять же, если на трезвую голову. А в его задурманенной сидело только одно - побыстрее оказаться дома. Да еще почему-то раз за разом в помутневшем сознании появлялось застрявшее после гулянки на берегу: «Дай парусу полную волю, сама же я сяду к рулю».
Понятное дело, полная воля парусу была дана. От продольной качки лодки, догонявшей и подминавшей под себя очередную волну, Митрофан начал клевать носом. Еще немного и голова готова была упасть на грудь. Чувствуя, что впадает в забытье, он инстинктивно прижимал к себе самое ценное - подарок.
Что произошло дальше, удалой шкипер понял только потом, когда, отплевываясь, вынырнул на поверхность и увидел, как ударившаяся о подводный камень лодка выровняла крен и умчалась в темноту, как норовистая лошадь, сбросившая седока.
Когда тело, наконец, приняло вертикальное положение, обнаружилось дно. Чувство тверди под ногами снова вернуло Митрофана к действительности, и он, мгновенно протрезвев, с удивлением обнаружил, что стоит по грудь в воде и двумя руками, как дитятко, прижимает к себе красный чемоданчик.
Накатившая сзади волна снова чуть не сбила его с ног. В последнее мгновение он успел приподняться на цыпочки и развернуться боком, но все равно его столкнуло с места и протащило метра два. И тут он заметил, что убегавшие волны метрах в двадцати вскидываются брызгами, натыкаясь на какое-то препятствие.
То был Поп-камень - огромный валун, одиноко возвышавшийся почти в центре луды. И его, и саму луду Митрофан знал как свои пять пальцев: не раз и не два удил здесь хариусов сначала с отцом, а потом с такими же как сам пацанами.
Подталкиваемый волнами он начал приближаться к каменной глыбе, загребая одной рукой, чтобы не протащило мимо. Что он будет делать дальше, толком еще не знал, но нутром чуял: Поп-камень - его единственный шанс на спасение. С приближением грозы ветра добавит, и тогда ему хана, на луде не удержаться, а плыть без малого десять километров... об этом и думать не стоило.
Добравшись до камня и спрятавшись от волн, у Митрофана, наконец, появилась возможность спокойно пораскинуть мозгами. Хотя чего там было раскидывать, как не крути, а надо было выбираться на камень и ждать утра. Всю ночь онежскую купель не выдержать, это не с милашкой на сеновале. Давно ли из лодки вылетел, а зубы уже клацали. Ну, а утром, если не упадет туман, может с какой-нибудь посудины и заметят.
Да вот загвозка: как подняться на камень? Много раз купались в этом месте, но никому не удавалось из воды выбраться на крутобокий зализанный волнами камень, где не за что было зацепиться даже одним пальцем. С лодки бывало перебирались и грелись на плоской вершине, а с воды ... никогда.
Нащупав ногой небольшой камень, Митрофан приподнялся и затолкал на площадку патефон, освободив обе руки. И тут ... нет, не зря его дед любил повторять: если сильно прижмет - штаны снимешь. Где ногами, где руками, окунаясь с головой, Митрофан начал подкатывать камни, которыми было выстлано все дно. На берегу, наверное, некоторые он и с места не сдвинул бы, а в воде все легким становится.
В конце концов он соорудил целую пирамиду и из последних сил, цепляясь всем чем можно, как ящерица, выкарабкался наверх.
Первые минуты Митрофан лежал пластом, не шевелясь, но очень скоро почувствовал, что холод берет его за бока покруче чем в воде. Не только зубы, все его тело дрожало как осина на ветру.
Пришлось раздеваться и отжимать воду. Тепло нехотя, но возвращалось к Митрофану, а с ним и ощущение реального мира с уже не такими страшными волнами вокруг, с небом, на краю которого раз за разом полыхали молнии и грохотало, будто там проходила линия фронта.
Шло время, а гроза все еще была где-то вдалеке. Будто споткнувшись о какое-то невидимое препятствие она долго топталась на одном месте, наконец, медленно пошла в обход, недовольно ухая.
Ветер, прокладывавший дорогу грозовому фронту и поднимавший белые барашки вокруг Поп-камня, быстро угомонился, как ленивый работник после ухода хозяина.
Не прошло и часа, а волны уже накатывали будто нехотя, слабели на глазах и только видневшиеся то там то сям шлейфы пены напоминали о том, как умеет сердиться Онего.
Стемнело совсем. Митрофан сидел, обняв колени, и думал о том, что не пошли ему чёрт кореша поперек пути, давно бы уже отужинал дома и небось похрапывал в теплой постели. А так... Он с горечью посмотрел в сторону далекой деревни и вдруг увидел огонек, тут же исчезнувший в темноте. Через несколько секунд он снова появился, и тут до Митрофана дошло, что в промежутке между уже опавшими волнами видится огонек его деревни.
Этот далекий, но родной огонек так всколыхнул душу, что она готова была улететь к домочадцам, которые, он знал, проглядели все глаза в ожидании его паруса.
Снова и снова Митрофан костил себя за мягкотелость, за неспособность остановить бесшабанного собутыльника, за то, что не умеет на свете жить так основательно, как живет его дед. Он уже начал думать о том, что на его месте сказал бы дед корешу, когда тот побежал за второй бутылкой, как вдруг тонкая неосязаемая нить, соединявшая его с домом, с деревней, с миром людей, оборвалась - огонек погас.
Митрофан даже привстал, силясь разыскать в темноте порванную ниточку, но тщетно. Чем пристальнее он всматривался в ночную темень, тем острее ощущал одиночество, обнявшее его за плечи и уже не отпускавшее.
Никогда раньше он не думал, что может быть таким маленьким в этом мире. А сейчас под освободившемся от облаков ночным небом с тысячами и тысячами звезд он почувствовал себя меньше макового зернышка и понял, как все-таки слаб и беззащитен человек.
В конце концов усталость одолела. Митрофан задремал, опустив голову на колени. Очнулся он от резкого крика крачки, присевшей отдохнуть на Поп-камень и вдруг обнаружившей соседа.
Сколько он дремал, определить было трудно, но у Большой Медведицы ручка ковша уже опустилась вниз настолько, что будь в нем вода, она пролилась бы на землю. А на северо-востоке синева начала уступать место розовым краскам и невидимый художник все больше добавлял позолоты, готовя небосвод к торжественным минутам рождения солнца. Все вокруг начало успокаиваться и затихать, как бывает на зорях, и только крикливые чайки, уже успевшие откуда-то прилететь, то здесь, то там падали в воду, норовя выхватить зазевавшуюся рыбешку.
Наблюдая за пернатой компанией, Митрофан чуть не прозевал лодку, шедшую под парусом между Поп-лудой и берегом. Кто-то, наверное, спешил в райцентр, чтобы успеть обернуться до обеда.
Митрофан вскочил, начал кричать, махать руками, но лодка продолжала идти своим курсом. Тогда, обрывая пуговицы, он стащил с себя все еще влажную рубаху и начал размахивать ей над головой. На этот раз заметили. Лодка галсами стала приближаться.
Оказалось, что сосед Митрофана спешил за ветеринаром, а заодно узнать, куда пропал бригадир.
Каково же было его удивление, когда в посиневшем от холода чудаке с красным чемоданчиком в руках он опознал Митрофана. А выслушав исповедь бедолаги, заржал так, что чайки в панике рванули во все стороны. Глядя на него, и Митрофан криво заулыбался, а потом не выдержал и сам зашелся в смехе, сгибаясь пополам и вытирая слезы.
Подарок председателя долго служил верой и правдой, помогая скрашивать всей деревне нелегкую послевоенную жизнь. Со временем пластинки уже шипели и потрескивали от того, что их крутили все кому не лень. И только одну, всегда лежавшую в конверте, никто не трогал. Ее в минуты особого душевного состояния ставил сам Митрофан и тогда, под удалое «Дай парусу полную волю...» он снова забирался на Поп-камень и превращался в маковое зернышко под бесконечным звездным небом.


Удивительные приключения одного подарка


История первая

 

Однажды мы с приятелем охотились с гончей. И все у нас в тот день получалось ладненько до тех пор, пока собака не напоролась на «сумасшедшего» зайца.  Нарушая все известные правила, по которым заяц должен ходить кругами, этот косоглазый усвистал абсолютно по прямой, удаляясь, все дальше и дальше, так что голос собаки уже был еле слышен.
Не сговариваясь, мы рванули следом.  Спустя часа полтора,  нам с трудом, но удалось перехватить разгоряченную собаку. Она еще в азарте рвалась в бой, а мы, уставшие и взмокшие от пота, просто валились с ног.
Совсем  рядом  обнаружился огромный нежилой муравейник, на котором мы и устроились, предварительно разровняв, чтобы можно было прилечь. Разувшись и повесив патронташ на дерево, я балдел, глядя в холодное октябрьское небо, и нет - нет да и вспоминал сакраментальное – «ну, заяц, погоди!»
После привала, чтобы, не дай бог, не зацепить еще раз местного марафонца, решили отъехать подальше.
На этот раз длинноухий оказался «нормальным», и на первом же кругу пошел плавной дугой мимо меня. Для выстрела дистанция была идеальная, однако я  умудрился бабахнуть мимо. Заяц, видимо, поняв, с каким снайпером имеет дело, резко изменил направление и побежал прямо ко мне в ноги. В азарте, с трясущимися руками я умудрился промазать и вторым выстрелом. А дальше начался спектакль.
Заяц после выстрела, вместо того, чтобы дать драпака, неожиданно сел и  начал демонстративно разглядывать оцепеневшего охотника с разряженным ружьем. Мне казалось, что заяц при этом даже как-то по-своему ехидно улыбался.
Не сводя с него глаз, я кое-как, осторожными движениями вытащил гильзы, и рука потянулась к патронташу. Однако вместо кожаных футляров пальцы наткнулись на пряжку ремня. Поняв, что кассеты с патронами случайно оказались сзади, я начал тихонько проворачивать ремень вокруг талии. Я сдвигал ремень, а патронов все не было. Стоя в дурацкой полусогнутой позе, словно у меня скрутило живот, я продолжал искать патроны, но находил только пряжку. А заяц всё сидит. И тут я похолодел от догадки –  патронташа на мне не было! Всё это время я крутил брючный ремень – патроны остались висеть у муравейника. Но даже не это было самое страшное. На ремне остался и подаренный нож, с которым я уже  сдружился, и без которого был, как без рук, и в лесу, и на рыбалке.
У приятеля патронов было с запасом,  мы в тот день успели еще хорошо поохотиться. Но, когда собрались съездить за моей потерей, наш старенький уазик не захотел заводиться. Вдохнуть в него жизнь мы смогли, когда уже по-настоящему смеркалось.
На поиски оставленной в лесу амуниции  выбрался  только через три дня. За это время в природе многое изменилось. Подул север, и в лесу стало белым-бело. Первый снег так преобразил лес, что понять, где мы бегали за «ненормальным» зайцем, было трудно. А уж как найти спрятанный под снегом муравейник, я себе просто не представлял.
В поисках злополучного места я закладывал круги все шире и шире, по следам видел, что прочесал всю округу, но ничего похожего так и не встретил. Как же я ругал себя в эти минуты!  Дурак, ну и дурак! Кто тебя заставлял вешать патронташ на дерево? Нет бы, положить на вещмешок! Точно не оставил бы… Хотя, если честно, костерил я себя от отчаяния.  Знал я, знал, почему мне приглянулся сучок. Лежа на муравейнике, мне хотелось созерцать этакий лесной натюрморт: ружье, прислоненное к дереву, а чуть выше патронташ, с главным украшением – охотничьим ножом. И еще, не признаваясь себе в том  до конца, мне хотелось, чтобы приятель, глядя на нож, немножко мне позавидовал.
Шло время, ноги уже гудели и просили пощады, а я всё искал и искал, раз за разом возвращаясь к мысли: так тебе и надо дураку, нечего было хвастать. И уже совсем отчаявшись, мысленно, как когда-то в детстве, обращался к ножу с просьбой простить меня и дать себя найти. 
Увы, из леса я вернулся ни с чем. О патронташе потом почти не вспоминал, а вот нож не давал покоя. Однажды перед сном, когда я снова и снова мысленно бродил по лесу в поиске муравейника, меня вдруг осенило. Я даже вскочил с кровати. Как же раньше об этом не подумал! Я вспомнил, что во время привала где-то справа на вырубке бормотал тетерев. Мне удалось даже его разглядеть в просвете между деревьев. Черныш сидел на   высокой березе и бубнил без азарта, но, не переставая, будто его завели каким-то ключиком.
Вот она зацепка – вырубка! От березы до места привала всего-то метров сто-сто пятьдесят, тут и ребенок сообразил бы, как дальше искать.
Назавтра я был в лесу. Снега к этому времени добавило еще больше, лес уже по-настоящему стал зимним, но все равно я был уверен в успехе.
Припорошенный патронташ вместе с ножом был заметен издали. На радостях, признаюсь, своего друга я даже поцеловал, пообещав, никогда больше не терять.
Забегая вперед, должен признать, обещание это оказалось легкомысленным.


История вторая

 Шли годы. Я все также продолжал носиться по лесам и озером, как угорелый.
И вот однажды, где-то в середине июля, когда паровой окунь должен выходить жировать на луды, я сидел в лодке и чертыхался, как злой Карабас-Барабас. Это же надо было такому случиться! В кои-то веки ко мне в гости приехали друзья из далекого южного города, а я, обладатель дома на берегу заповедного лесного озера, не мог угостить их ухой. По какой-то неведомой причине, о том, что надо в это время во всю кормиться и наперегонки кидаться на крючок, окуни упорно не хотели вспоминать.
Всё чаще я стал поглядывать в сторону дома,  в котором заждались гости,  прикидывая, какого супешника можно им сварганить взамен ухи. Но тут поплавок ожил, и первый окушок оказался в лодке. Забросив снова удочку, я замер, в полной уверенности, что наконец-то путина началась. Но, как оказалось, как началась, так тут же и закончилось.
Не в силах до конца признаться себе в поражении, я продолжал упорствовать. Для начала я переехал на глубину, но и там всё повторилось – ни поклевки. Наверное, это   противостояние с несговорчивыми окунями продолжалось бы еще долго, если бы не  вмешалась природа.
Из-за сосновой гривы, обрамлявшей с одной стороны озеро, появился краешек    устрашающе-черной грозовой тучи. Это была какая-то странная туча. Она так низко нависала над землей, что, ее седые пряди  цепляли кроны деревьев, рвались и оставались   висеть на вершинах. Над сосновой гривой, надвигавшийся вал слегка приостановился, закрутился в более тугой жгут и, наконец, вся эта силища начала сползать к озеру.
Дело было не уха во всех смыслах. За свою жизнь гроз я насмотрелся, и сейчас не было ни каких сомнений – от сегодняшней всем достанется.
Пора было сматываться, но я, отложив удочку, продолжал любоваться притихшим озером. Это чуть позже всё здесь будет стонать и плакать под напором шквалистого ветра, а пока почерневшая вода сверкала глянцем расплавленного гудрона. В такие минуты все, обитатели округи затихали в ожидании колесницы Илья Пророка и слушали тишину, отпущенную для молитвы.
И вот, эту напряженную мертвую тишину, взорвал звук. Нет, не  грома, как могло показаться, и не крика гагары, которые живут испокон веку на этом озере, а звук бултыхнувшегося  в озеро моего ножа! В это мгновение у меня, кажется, оборвалось что-то внутри. До меня дошло, что, вытаскивая тяжелый якорь, я оперся коленом о борт лодки, нагнулся и, нож…выскользнул из сапога.
Потом я несколько дней ходил сам не свой, строя нелепые планы по спасению утопленника с помощью магнита, благо место было обозначено оставленным якорем.  Но в толстом слое ила разыскать его можно было только с помощью батискафа, да и то не со стопроцентной гарантией.
Но это еще не конец истории. Прошло недели две. На одном из постов ГАИ меня тормознули потому, как не горела одна фара. Грех этот не настолько велик, чтобы можно было поживиться, «гаишник», видимо, решил чего-нибудь накопать еще. Всё остальное было в ажуре, пора было отпускать, и тут обладатель жезла уже без всякой надежды,  потребовал страховку. Я полез за документом в бардачок, сунул туда руку,  и в это мгновение забыл не только о страховом полисе и злополучном гаишнике, я  забыл, наверное, как меня зовут. В бардачке пальцы нащупали…
Здесь надо сделать небольшое отступление. Как-то засушливым летом решил почистить старый колодец около дома, сохранившегося на месте брошенной людьми деревеньки. Уже в конце, стоя по колено в грязи, я наполнял ведра, а приятель их относил. И вот, в одном месте нога наткнулась на какой-то странный предмет. Полез рукой. Взялся за какую-то выступающую деталь неведомого мне предмета и сразу понял, что это – рукоять  станкового пулемета «Максим». До этого вживую пулемет  не видел ни разу, только в кино. Но эта ручка так удобно легла в ладонь, что я сразу вспомнил чапаевскую тачанку и, уже не сомневаясь, крикнул напарнику, чтобы готовил хорошую веревку.
Теперь возвращаюсь на пост ГАИ. Мои пальцы, нащупав в бардачке такую знакомую ручку утонувшего ножа, никак не хотели верить в невероятную находку, и только, когда еще и собственные глаза подтвердили сей очевидный факт, я впал в такую эйфорию, что сунул нож оторопевшему гаишнику вместо страхового полиса. Впрочем, на моем месте каждый потерял бы голову.
А вот как утопленник воскрес, объяснить не могу – остается верить, что просто случилось чудо.

 

История третья


С того фантастического возвращения ножа со дна озера прошло лет десять. Жизнь продолжала идти своим чередом. И вот после бесконечной темно-дневной зимы в наши края пришла  весна. За окном во всю светило солнце, тенькали ожившие синицы, а на календаре апрель отсчитывал свои первые денечки.    
Все, рыбаки, наверное, согласятся, что самая «вкусная» рыбалка бывает именно в это время. Снег на озерах уже согнало, ветра угомонились, в иные дни на льду, что тебе на курорте, загорать можно. Вот только ногам не жарко. Ледяная плита успевает вобрать в себя за  зиму столько холода, что наши «вездеходы» всё еще хотят дружить с валенками. Хотя на берегу уже всё по-другому. Там уже нужны резиновые сапоги.
В поездках на Онего я брал с собой две обувки, а на берегу переобувался.
В одну из таких поездок, на выходе с озера, я отошел на пару шагов от рыбацкой натоптанной тропы и сел маленько отдохнуть и поменять обувь. Однако посидеть не удалось. Да и обувать сапоги пришлось в спешке. Друзья-торопыги во всю начали сигналить, не жалея клаксона.
Обычно, возвращаясь с рыбалки все, кроме водителя, начинают кемарить. Задремал в тот раз и я. И вот, на подъезде к городу, в мое заторможенное сознание начала закрадываться какая-то тревога. Она была еще только на подступах, и моя голова продолжала все так же безмятежно болтаться на расслабленной шее, но что-то все же случилось. Наконец, на каком-то ухабе я окончательно проснулся и замер от страшной догадки – со мной нет ножа! Шарабан был рядом, минуты хватило, чтобы убедиться в том, во что никак не хотелось верить. Ножа там, действительно, не было. И тут до меня дошло окончательно. Во время переобувания нож выпал на пляжный песок из валенка, да так и остался  лежать.
Я сидел, вперившись в набегавшую ленту шоссе, и ругал последними словами и себя полоротого, и приятелей, которым так не терпелось добраться до магазина с пивом.
Положение усугублялась тем, что на завтра был уже взят билет до Москвы, и вернуться из командировки раньше следующей пятницы никак не получалось.
Ситуация была безнадежная. На этот раз с ножом можно было прощаться окончательно. Предположить, что он пролежит целую неделю не замеченным в двух шагах от тропы, по которой ежедневно от стоянки машин проходят десятки рыбаков... Нет, в это мог  поверить только сумасшедший.
И всё же, не зря говорят, что надежда умирает последней. Спустя неделю, перепрыгивая набравшие силу ручьи, я рвался на берег, к тому самому  роковому месту, шепча на ходу какие-то слова своему любимому святому Николаю Чудотворцу.
На этот раз, наверное, я был услышан.  Чудо свершилось снова  – нож, как ни в чем не бывало, лежал на песке рядом со следом от шарабана, и ждал своего непутевого хозяина.
 

История четвертая


Сейчас уже и не вспомнить, зачем мне понадобился охотничий нож накануне Нового года. Начал искать. Перевернул всю квартиру,   сходил в гараж – нигде нет. Помня о счастливой находке утопленника в бардачке, пошарил и там, увы…
На всякий случай наехал на жену, имеющую способность  выкидывать ножи вместе с рыбьими отходами, однако быстро понял, на этот раз она не при чем. Не знал уже, что и подумать, а в голове, противная мыслишка  вертится: как  год начнёшь, так он и будет продолжаться.
В конце-концов  с потерей пришлось  смириться, действительно, сколько может везти дураку? 
А тут однажды  услышал о повышении цен на пригородные поезда, и сердце у меня екнуло. Вспомнилось, что в середине декабря приятель уговорил меня съездить порыбачить на пригородном поезде. Ехать не хотелось, потому что дорога туда невыносимо долгая, но он меня все-таки уговорил. 
По обыкновению, рыбаки, заполнявшие вагоны этого «экспресса»,  в полумраке дежурного освещения почти всю дорогу спали. Так вот, я вспомнил, что, возвращаясь в город, снимал сапоги, чтобы дать ногам отдохнуть, а надевал их второпях, на подъезде к станции.
С этого момента загадка перестала быть загадкой – мой верный помощник вывалился под креслом из сапога, а хозяин не удосужился забрать.
Вечером, задолго до прихода поезда, я был уже на перроне. Признаюсь, чтобы склонить на свою сторону проводниц, заранее придумал легенду, будто нож этот очень ценный,  дедовский, и вообще семейная реликвия. Хотя, можно было и не накручивать. Женщины оказались на редкость участливыми, и тут же вспомнили, что охотничий нож видели и даже пользовались им, но вот где он сейчас… Пока поезд стоял у платформы, мы успели обойти все четыре вагона этого поезда-окурка, заглянули во все подсобки, во все укромные уголки. Сердобольные проводницы искали нож еще с большим рвением, чем я, но безрезультатно. И, когда уже все надежды были потеряны, и можно было прощаться, кто-то вспомнил, что нож оставался у проводницы, вышедшей недавно в отпуск.
Через две недели мы с отпускницей встретились прямо в вагоне. Она сразу же подтвердила, что нож у нее, охотничий, с ножнами, и что она, конечно же, сейчас его вернет, при этом добавила, что лучшего инструмента для щипания лучины на растопку титана, у нее не было.
Скажу честно, нож она вынесла классный. И ножны были ему подстать: вишневой кожи, с ременной бахромой и латунными вставками. Но, увы, это был не мой нож!
Дома, с горя чуть не напился, а потом целый вечер искал фотографии, где запечатлен был тот, который не сберег.
Через месяц я купил в магазине приличный охотничий нож и, добавив к нему большую коробку конфет, выменял у проводницы тот, с ножнами вишневого цвета.
Прошло еще полгода. В один из майских дней, мы с женой смогли наконец-то пробиться  в свой лесной дом, который зимует без меня, под приглядом одного лишь Николая Чудотворца в красном углу.
Затащив в дом рюкзак, пошел еще за поклажей, и тут меня жена встречает на крыльце и  светится вся, что тебе майское солнышко. Я не успел и рта открыть, как перед моим носом появился ( тут любой, наверное, сможет уже догадаться ) – мой верный нож, пролежавший всю зиму в коридоре!
Больше судьбу я решил не испытывать. Вернувшись домой, повесил его со всеми почестями на стену рядом с охотничьим рогом. Что не говори, а послужил он мне на славу. Однако не прошло и месяца, как я снова призвал его на службу, не зря ведь говорят: старый друг лучше новых двух. Он снова со мной повсюду, и в лесу, и на озере, и я уверен, после всех испытаний, доставшихся нам обоим, мы уже точно не расстанемся.

  
          Идут годы, мы вместе уже четверть века. Он, как и я, за это время  подизносился, лезвие источилось и стало клинышком, но служит он мне всё так же верой и правдой. И я, вспоминая удивительные истории его гибели и воскрешения, всё больше верю, что сработан  мой помощник был очень добрым человеком и подарен им от чистого сердца.

  

  

Л А С К А






 

Все, кто приезжает ко мне в лесной дом, делают большие глаза. Это же надо, в наше время и без электричества! И тут же спешат с советом: да не жмись ты, купи   переносной генератор.
Стараясь не обидеть гостя, я отшучиваюсь, соглашаясь, что давно бы надо купить, да скупердяй я неисправимый. Вот, как только этого жмота  в себе «победю», так сразу и в магазин.
Хотя дело, конечно же, не только в деньгах. Вопрос с «лампочкой Ильича»  для меня решен уже давно. С того самого дня, когда довелось побывать на даче у приятеля. Приехал однажды в его «имение» и вижу: сидит  дружок перед телевизором в старых шлепанцах на хорошо мне знакомом продавленном диване и с упоением заглатывает очередную серию бандитского сериала. Невольно подумалось, а ведь так  и запутаться можно: где ты собственно есть, в городе или «на природе»? Только и разницы, что в городе телеящик поновее, да диван поровнее.
Нет. По мне, так лучше при свечке.
Поздними осенними вечерами в лесном доме бывает удивительно покойно и уютно. Уставшее тело, добравшееся, наконец, до постели, просто блаженствует.  Никто тебя не призывает «сникерснуть», не пытается  убедить, пряча обман за ангельским голоском, что ты чего-то там  достоин, не предлагает бежать за пивом.
 Но больше всего в такие минуты радуется  душа, затырканная современной заполошной жизнью. Она, как в детстве, становится открытой для сказок, чудес и удивительных историй, которые случаются и в наши дни. 
В тот октябрьский вечер за окном  шумел ветер. Гроздья рябины, уцелевшие после налетов  дроздов и свиристелей, раскачиваясь, изредка постукивали в запотевшее окно, будто просились к нам на огонек.  Ко мне и моему  другу Бене – помеси спаниеля, терьера и еще неизвестно кого. Это вполне симпатичное зубастое создание с роскошным черным мехом, и белым воротничком, беззаботно растянулось на своем коврике и по-человечески   похрапывало, смешно дрыгая  во сне лапами. Только изредка Беня приоткрывал глаза, чтобы убедиться  всё ли в порядке в его владениях.
Время было позднее, пора уже было укладываться, но я все еще сидел за столом, перебирая рыбацкие причиндалы. От моего дыхания оранжевый лепесток свечи слегка подрагивал, отчего на едва угадывавшихся в полумраке стенах, рубленных из толстых потрескавшихся бревен, появлялись призрачные тени. 
И вдруг, с дальней стены, где висела полка для сушки посуды, на пол спрыгнул какой-то зверек. Боковым зрением я успел заметить, что и Беня встрепенулся, хотя прыжок зверька был совершенно бесшумный.
Случись это в другом месте, можно было бы подумать, что это крыса. Но в лесном доме они отродясь не водились. Я терялся в догадках, кто же посмел так нагло вторгнуться в  наши апартаменты?
  Главный сторож был уже на ногах. Он медленно, крадучись, двинул в сторону непрошенного гостя. И тут меня осенило. Да это же старая знакомая, гроза мышей – ласка! Пару лет назад она уже объявлялась в доме, перепугав жену так, что та готова была забраться на потолок.
            Я затаился в ожидании развязки, начиная переживать за нежданную гостью. Хотя ласка зверек  дерзкий и может сцепиться даже с теми, кто сильнее её, но тут она явно дала промашку. Собака есть собака – это тебе не хорек и даже не куница.
            Не шевелясь, я смотрел на Беню и всё больше недоумевал: вместо того, чтобы в два прыжка добраться до нахалки и устроить ей заслуженную трёпку, мой «охраняльщик » продолжал подбираться к ней осторожно, почти крадучись. Могло показаться,  что он решил продемонстрировать ей всю свою воспитанность, и, деликатно приблизившись,  вежливо поприветствовать, мол,  «Добро пожаловать! Будьте, как дома!».
 Шутки шутками, а поведение собаки было очень странным. Пес шел все медленнее. Его передние лапы двигали тело вперед, а задние уже во всю тормозили. Эту комичную картину буксующей собаки надо было видеть! Уверен, любой, кто оказался бы свидетелем этой сцены, обозвал бы Беню последним трусом. Но это было бы самым большим и самым незаслуженным оскорблением моего друга.
 Здесь придется сделать небольшое отступление. Когда-то я держал и лаек, и гончих, по-настоящему  зверовых собак, и кое- что о них знаю. А тем, кто никогда не видел  охотничьих собак в деле, предложу попытаться представить, какой смелостью должны обладать гончие, чтобы идти на волка  или на матерого секача, клыки которого напоминают изогнутые кинжалы. Или представить лайку, которая не боится самого хозяина тайги – медведя!
            Признаюсь, всю жизнь я искренне верил, что самые мужественные из наших охотничьих собак именно они – лайки и гончие. Но вот судьба свела меня с Беней, брошенным кем-то за ненадобностью еще маленьким щенком.
Более ласковой собаки, вечно виляющей обрубком хвоста и всех без разбора облизывающей, мне встречать не доводилось. И в тоже время этот барбос, как я иногда называл его под злую руку, никому не позволял командовать собой, проявляя  норов  даже с хозяином. Поначалу меня это удивляло: надо же, на волкодава не тянет, а столько неукротимости! Если что-нибудь было не по нему, впадал в такую ярость, что его начинало трясти. Особенно он не любил, когда трогали его передние лапы. От малейшего прикосновение его словно током било. И однажды я, кажется, догадался – папка, а может мамка, у Бени были явно из норных собак. Это у них передним лапам  чаще всего достается в темной норе, и потому они так их берегут. 
А однажды увидел фильм об охоте, и все мои давно устоявшиеся  представления о смелости собак рассыпались в прах. Повторюсь, и гончие, и лайки способны проявить чудеса храбрости, но они  хоть видят своего врага, при случае могут отступить, наконец, они всегда знают, что где-то рядом всесильный человек. А норные… В том фильме я увидел, как охотники, сбросив куртки, с мокрыми лысинами изо всех сил тащили из нор за задние лапы своих терьеров и такс, а те – окровавленные, перемазанные землей с головы до ног, свирепо рыча, не разжимая зубов, волокли за собой барсуков и лисиц, в свою очередь намертво вцепившихся в собачьи морды.
Помню я тогда подумал, какими же отчаянными, какими безумно смелыми бойцами должны быть  эти с виду плюгавые собачонки, если они способны так безоглядно, очертя голову бросаться в кромешную темноту норы, пропитанную звериным   духом, рваться в смертельную схватку, в которой им собственную жизнь там, глубоко под землей, никто не гарантирует!
 Понятное дело, после всего увиденного я проникся к своему другу еще большим уважением.
Однако вернусь к истории с лаской. С пробуксовкой, но Беня все-таки добрался до цели, и тут наступило время удивляться еще раз.  Он вдруг выпрямился, а потом и вовсе   стал равнодушно потягиваться, всем своим видом показывая, что он и не собирался связываться с какой-то там  лаской и вообще, война с малявкой, выше его собачьего достоинства.
Что там сидело на полу, разглядеть в полумраке было трудно, пришлось вставать из-за стола. Жаль, я не посмотрел в это время на Беню. Он, наверное, вовсю хихикал, прикрывшись лапой, наблюдая за моей физиономией, на которой отразился полный конфуз. Вместо ласки, и  в это трудно было поверить, на полу лежала самая обыкновенная губчатая мочалка, которой часа два назад я мыл посуду, и которую потом воткнул в щель между бревнами. Высохнув, она вспомнила о своей упругости, и в какое-то мгновенье скаканула вниз, устроив в доме переполох.
  Уже перед сном,  лежа в постели, я вновь и вновь прокручивал в голове забавное приключение с мочалкой и  никак не мог взять в толк, с чего бы это Беня так сегодня осторожничал? И в ту минуту, когда я погасил свечу, и комнату заполнила густая сочная темнота, мне вдруг открылась разгадка, ставившая всё на свои места и сохранявшая   честь моего друга. Беня испугался не ласки, нет. Его страшила неизвестность. А она, по себе знаю, страшнее любого зверя.


ПЛЕННИК






 

Прошло две недели. Мы с Беней снова были в лесном доме и снова готовились коротать долгую осеннюю ночь.
В последние дни сильно дождило, а тут, как по заказу,  выдался редкий для этой поры тихий лунный вечер. Рябину птицы давно уже всю склевали, ветви облегченно приподнялись, и незатененные окна  были залиты слегка голубоватым, как обезжиренное молоко, призрачным светом. От этой странной подсветки, появлялось ощущение, что мы вовсе и не в своем, таком привычном, с натопленной печкой доме, а в какой-то сказочной  избушке, где живут  добрые гномики в деревянных туфельках.

После ужина, вооружившись налобным светильником, лежа на кровати поверх одеяла, я не спеша,  дочитывал интересную новеллу.  Развязка ожидалась драматичной: знаменитый на всём побережье шкипер, будучи вдовцом, женился на девушке, годившейся ему в дочери,  и теперь вот узнал, что она полюбила молодого. События происходили во времена давно минувшие, совсем не такие, как сейчас. Об измене в нынешнем понимании речь не шла, просто видно было, что молодка  сохнет на глазах. Было интересно, как же в те времена разрешались такие коллизии?

Я дочитал последние строки, и потрясенный сел на постели.  Шкипер – настоящий морской волк, которому никто не смел слова перечить, взял жену за руку и через весь город, не прячась, отвел прямо в дом к любимому!  Стоя на коленях, он попросил у заплаканной жены прощения,  сказав, что это он во всем виноват, и, уже благословляя молодых, произнес такие слова, которые без комка в горле читать было невозможно.
  Держа в руках раскрытую книгу, я сидел и думал,  как же благороден, как же красив бывает человек в своих поступках! И как-то незаметно, исподволь возник вопрос, давно сидевший во мне, и на который у меня не было ответа:  почему зло, не стесненное рамками морали, вооруженное и подлостью, и хитростью, так и не смогло за тысячи лет  победить добро?  Закрыв книгу, я мысленно поблагодарил великодушного шкипера. Теперь, узнав его историю, я, кажется, узнал и ответ на свой вопрос: зло порождается ничтожеством духа, а добро – его величием. 
              Огарок свечи на столе уже почти догорел, оставалась самая малость.  Отложив книгу, я сидел и ждал мгновения, когда кончик фитилька окончательно завалится на бок и вместе с оранжевым огоньком утонет в расплавленной лужице парафина. 
            Наконец свеча погасла, можно было отходить ко сну.  Я повернулся к стене, чтобы не мешал лунный свет, и был уже на пороге сновидений, как вдруг ухо различило в дальнем углу какой-то посторонний звук. Этот звук я уже слышал, когда мы  выходили с Беней на прогулку, но тогда быстро забыл о нем.
 Стряхнув с себя дрему,  прислушался. Ну, конечно же, это мышка, дождавшись своего часа, вышла на промысел. Сразу оговорюсь, Беня на них не реагировал, они для него просто не существовали. Судя по всему, мышка забралась в какую-то картонную коробку под столом, где лежали продукты, и чего-то там усердно грызла. 
            «Ну-ка, брысь»: крикнул я, не поднимая головы. Но шебаршение в коробке не прекратилось. «Это что еще такое!», добавил я голоса. Обычно после такого окрика на какое-то время наступало затишье. А тут ноль внимания. Дотянувшись до книги, я пару раз стукнул ею по столу, но и это не помогло. Пришлось вставать. У меня  крепло подозрение —  здесь что-то не так.
            За долгие годы совместного проживания мои отношения с «мышарами» ( так зовет их мой приятель ) давно утряслись и стали вполне добрососедскими. Если честно, они мне даже нравятся. А вот у дружка  с этими хвостатыми подпольщиками дружбы не получилось. Однажды ночью какая-то слишком нахальная мышка решила по нему пробежаться, и тот со сна, в страшной панике умудрился сбросить её себе за пазуху. Я проснулся от его дурного крика, потому как лазутчица в это время свалилась бедолаге в кальсоны, в самое ответственное место.  Несчастный пулей вылетел из дома, едва не унеся с собой двери вместе с косяком. Потом он ещё дня три спал с открытыми глазами.
Тем временем, нацепив на голову фонарик, я начал обследовать угол, из которого, как мне казалось, раздавались подозрительные звуки. Под столом, куда я забрался на четвереньках, был целый склад всякой всячины. Наугад, поднеся к уху небольшую, уже  распечатанную коробку сметаны, сразу понял – тут она, голубушка. Объяснялось всё просто: учуяв лакомство, мышка кое-как протиснулась в распечатанную картонную коробку, а вот обратно выскочить, бултыхаясь в сметане, уже не смогла.
 Я положил коробку на бок и приготовился стать свидетелем её позорного бегства. Раньше мне уже приходилось спасать любителей поживиться на дармовщину.  Обычно, попавшие в переплет, затаивались на секунду-другую, всё ещё не веря в счастливое  освобождение, потом внезапно выскакивали и стремглав мчались под печку.
На этот раз прошло и пять, и десять секунд, а мышь всё еще не решалась дать драпака. И, когда я уже собирался  вытряхнуть её насильно, вдруг из коробки медленно начал выползать комок сметаны. Я смотрел и не верил своим глазам: в живом белом комке  угадывался мышиный хвостик! Ни ушей, ни глаз, ни ног видно не было, угадывался только он – хвостик, тоже весь в сметане.
 И тут до меня окончательно дошло: да  это же маленький мышонок, совершенно выбившийся из сил. Он прополз еще сантиметров десять и в изнеможении замер.
 Господи, стрельнула  мысль: этот несчастный тонул в колодце, заполненном сметаной, уже тогда, когда мы с Беней только отправлялись на прогулку, а ведь я потом  улетал еще на побережье к полюбившемуся шкиперу. Сколько же ты, бедный, натерпелся!
Я не знал, что делать. Попытаться очистить мышонка от сметаны?  Так ведь еще больше его замызгаешь. Тут, наконец-то соизволил появиться  Беня, и сразу нашел себе занятие – он с удовольствием   слизал обильный сметанный след на полу, и довольный уселся рядом, ожидая продолжения. Наконец мышонок пополз дальше. Он двигался медленно, еле-еле. Стоя над ним на четвереньках, я, как заправский болельщик, мысленно подбадривал его: «Ну давай же, малыш, давай! Самое страшное уже позади! Печка уже рядом». И еще мне хотелось ему сказать, что родичи встретят его, как героя. А уж как они его вылижут… До последней шерстинки!
Функцию чистильщика Беня  выполнял без команды, при этом поглядывал на мышонка с полным отвращением. Мне это не нравилось, хотелось отправить барбоса сначала посмотреть в зеркало на самого себя. 
   С великим трудом страдалец наконец-то добрался до своего подполья. Драма со счастливым концом закончилась. Можно было опускать занавес.
А через неделю вернулась из Швеции  дочь и, не ведая о приключении  в лесном доме, привезла мне сувенир – маленького мышонка, вырезанного из рога оленя!   У резчика оказалась не только твердая рука, но и доброе сердце.  Не удивительно, что  подарок из заморской страны вскоре стал для меня мышонком, над которым однажды так великодушно сжалилась судьба.
Я пишу эти строки, а он сидит на подставке монитора и его плутоватые глазки будто спрашивают меня: « А ты правду обо мне пишешь?».
Ну что ты, малыш, конечно, правду.


Подвешеные души


 

То, что наша затея  добром не кончится, я, кажется, понял еще во время телефонного разговора. Потом, уже согласовав все детали поездки на злополучную  рыбалку,  несколько раз снимал трубку, чтобы перезвонить приятелю и дать отбой, но…всякий раз что-то меня останавливало. 
Здесь надо пояснить, что тремя днями раньше, мы уже закрыли зимний сезон на Онего. Сьездили по традиции с ночевкой, нарыбачились до отвала и, выйдя на берег, сняв шапки, попрощались с пресноводным морем до следующего ледостава.
А тут вот загорелись махнуть еще раз. Сегодня я точно знаю, что соблазнил меня не приятель, хотя он может подбить на авантюру кого угодно. Мне чертовски  хотелось встретиться еще раз с могучим лососем, который во время последней рыбалки внезапно выбил удочку из рук, и я, блеснивший с закрытыми глазами после бессонной ночи у костра, растерялся  и не смог подвести его к лунке. Таких поклевок  не было за все годы моих онежских рыбалок. Мысленно на берегу я  продолжал раз за разом тащить огромного лосося, и все больше почему-то верил, что далеко от тех мест он уйти не мог, а случись нам встретиться еще раз, промашки не дам.
Давно подмечено, когда человек совершает глупость, то он редко ограничивается только одной. Ну ладно, мы с приятелем по неистребимому мужицкому ухарству решились на предельный экстрим, а вот что заставило меня взять еще и  жену  на лед в конце апреля -  не поддается  ни какому обьяснению.
Утро выдалось на славу. Небольшой морозец  прихватил  растаявший  на льду снег, и глаз легко убегал по ровной поверхности в дальние дали, расстилавшиеся перед нами до самого горизонта. Слабый ветерок, успокаивая, тянул с озера. Когда же мы дошли до первой трещины, которую днями  раньше переходили по доске, и увидели ее полностью сжатой, ноги сами добавили темпа. А тут еще  показалось солнце, разливая вокруг легкую позолоту, и все, кажется, возликовало не только в природе, но и в наших душах.
Жена на широких пластиковых лыжах резво катила впереди, помогая себе палками, а мы с приятелем едва успевали следом. Четыре километра до своих старых, едва прикрытых тонким ледком лунок, проскочили в два счета,  блесны-обманки тут же  ушли под лед.
Я сидел, повернув лицо к ласковому весеннему солнцу, и, в ожидании первых поклевок, любовался уже прилетевшими с юга чайками. На городских помойках, вечно дерущиеся с воронами, они какие-то невзрачные. А тут - само изящество и чистота.
Достаю специально припасенный  хлеб и бросаю  птицам, давно приученным к рыбацкому угощению, и теперь вот  ждущим его от меня. Разбрасываю кусочки в разные стороны, чтобы досталось всем, и вдруг, наблюдая, как проворно они  их подхватывают, ловлю себя на мысли :  а ведь действительно хлеб - божественный продукт. Раньше как-то не задумывался. Но только хлеб, которым еще Иисус Христос в библейские времена накормил целый народ, едят почти все живущие на земле, и птицы, и животные, и рыбы, да и  многие насекомые не отказываются.
Клев в этот день был неплохой,  к обеду сигов было поймано  не только на уху, но, как у нас говорят, и на жареху. А вот той поклевки, что не давала мне покоя последние дни, так и не было. Эко, размечтался, подтрунивал я над собой, так тебе лососюги  и будут хватать по заявке. Глупые они что ли, всякий раз зариться на  железки!
Однако  хитрил я, успокаивал себя.  Я продолжал ждать и верить в свой фарт, верить, что в самый последний день рыбалки мы не можем не встретиться.
Но как я ни старался быть начеку, удар был настолько внезапным и сильным, что удочка снова чуть не вылетела из рук.  Как я  оказался рядом с лункой в пяти метрах от шарабана, толком не понял, то ли ноги принесли, то ли лосось  помог. И  когда уже началось « перетягивание каната », от страха за леску перехватило дыхание. Дурак, ну и дурак, ругал я  себя, вспомнив, что собирался взять более толстую леску со спиннинга.
До льда оставалось уже не больше двух метров, я начал косить глазом на приготовленный багорик, как вдруг мой лосось будто взбесился и ринулся в глубину. Леска, порезав руку, ушла следом помимо моей воли. В эти секунды мне показалось, будто сам я раздвоился : один все еще силился вытащить рыбину, а второй уже понял, не взять  эту царственную особу рыбьего племени,  не сьедобный этот лосось.
А еще через несколько секунд я стоял над лункой в полной прострации, совершенно не слыша компаньонов, оказавшихся свидетелями обрыва лески,
и теперь пытавшихся хоть как-то меня утешить, видя мою  жалкую физиономию и дрожащие руки.
Вместе с самой уловистой блесной ушла и вера в удачу. Теперь я уже точно знал, что праздника на моей улице, о котором  так мечтал, у меня еще долго не будет. От одной этой мысли на душе стало так тошно, что я в сердцах бросил удочки.
Какое-то время просто глазел по сторонам. Наконец, пытаясь  избавиться от горького осадка  на душе,  прибегнул к давно опробованной хитрости: задал себе вопрос, какой мы часто задаем в детстве сверстникам: а если бы тебе так? Если бы тебя так же, спросил я себя, за жабры да не на воздух, а под лед! И я вдруг невероятно отчетливо увидел все случившееся совсем другими глазами. Мне стало  жутко от одной мысли , что это не серебристый лосось, а я, беззаботно плавая, хватаю  необычную блестящую рыбешку, и в то же мгновенье неведомые силы волокут меня через какую-то шахту к пугающему свету. Волокут, раздирая рот стальными крючьями, в страшную бездну надо льдом. Боже, подумалось мне, какое же счастье, наверное, испытал лосось, оборвав удочку! Эта рыба всегда ассоциировалась у меня с царской птицей - соколом, и сейчас я легко себе представил,  как  стремительно он летит в своей  родной аквасфере, обретя свободу! Мне могут не поверить, но от  прежней досады не осталось и следа, и я готов был, кажется, уже радоваться, что повезло не мне , а лососю.
Однако в тот день у нас троих была возможность еще не раз представить себя на месте лосося.
Закончив рыбачить, мы смотали снасти и так же резво, как и утром, двинули к берегу. Но уже через триста метров путь преградила живая трещина шириной около двух метров! Сначала я опешил, увидев рябь между ледяными полями, но тут же сообразил, что пока разворачивались события с лососем, ветер изменил направление и прибавил силы. В ту же минуту стрельнула тревожная мысль -  нас застукала  подвижка  апрельского льда, после которой озеро легко начнет сбрасывать с себя ослабшие ледяные оковы.
На суше два метра – не препятствие, разогнался и…топай дальше,  на весеннем льду  не попрыгаешь. Не могли помочь и лыжи – оказались короткими. Трещина тянулась параллельно берегу. Решили рвануть на север в надежде, что где-нибудь поля должны сомкнуться. Увы, мы шли и шли, а трещина, убегая к самому горизонту, так и оставалась непреодолимой.
Оставалась надежда найти спасительную переправу в противоположной стороне. Жена на пластиковых лыжах успела обогнать нас  метров на двести, я с надеждой следил за ней, ожидая какого-нибудь обнадеживающего сигнала или крика. Увы, ничего хорошего впереди нас не ждало, наоборот, трещина в одном месте разошлась на два рукава, и это, если быть точным, были уже не трещины, а целые разводья, по которым ветер гнал небольшую волну.
Не доходя до стрелки,  решил проверить толщину льда. В воде он не виден, поэтому пришлось осторожно подбираться  к краю ледяного поля, чтобы пощупать багориком. Однако дотянуться  до кромки  я не успел, лед внезапно подо мной обломился и я  рухнул в озеро с вытянутым вперед багориком, будто показывая, какая там  устрашающая глубина.
Успев немного хлебнуть воды и залив нос, я резко - пока в куртке было много воздуха - развернулся, и в это мгновение моя рука и рука приятеля, успевшего лечь на лед, встретились. Не знаю, что еще в жизни придется пережить и что из пережитого запомнится, но надежная рука друга, поспешившего на помощь,  не забудется никогда.
После купели еще с ошалелыми глазами пытался искать багорик, не понимая, что, оказавшись в воде, в первую же секунду подарил его озеру. Оставалось выудить плавающую шапку.
Не знаю почему, но после того, как мои ноги побывали над пропастью, заполненной водой, память где-то раскопала  почти забытую  картину, увиденную  на конфетной коробке еще в юные годы. Наверное, это была работа маститого художника, потому что золотое хлебное поле накануне жатвы и проселочная дорога с двумя босоногими деревенскими мальчиками , несшими какие-то узелки за спиной на палках, были такими живыми, что невольно хотелось каким-нибудь волшебным способом туда перебраться, разуться и тоже пойти по теплой приветливой земле. Потом эта дорога, бегущая среди нивы с голубыми васильками, снилась мне много раз. И вот теперь в минуты отчаяния, когда твердь под нашими ногами  оказалась такой зыбкой,  я увидел ее снова. От этого видения, от понимания того, что на земле есть тысячи и тысячи безопасных дорог, а мы оказались на ведущей к гибели, сердце зашлось от отчаяния.
К счастью, жена  не понимала всей безнадежности нашего  положения. Она питала иллюзию некой защищенности, будучи на лыжах и со спасательным жилетом под курткой. Увы, мы с приятелем уже осознали - ни у кого из троих остаться в живых шансов не было -  между нами и берегом  просматривались еще более устрашающие разводья.
Не зная, что еще можно предпринять, наша троица, единственная на всем обозримом пространстве, продолжала топтаться на одном месте, придавленная нарастающим страхом.
И в это мгновение приятель увидел какую-то точку на середине озера, приближающуюся к нам. Я, потеряв в трещине очки, раз за разом спрашивал, что это такое, и мои дальнозоркие напарники наперебой радостно сообщали, что, кажется, это судно на воздушной подушке, которое мы иногда видели на просторах озера.
Когда все сомнения рассеялись, и даже  мне стал хорошо виден мощный пропеллер судна, нас захлестнула такая волна счастья, что впору было потерять рассудок.
Как мы грузились на волшебный ковер-самолет, толком не помню. В самый последний момент перед тем, как шагнуть в распахнутую дверь рубки, я оглянулся и  вдруг увидел, то, что придавленный ужасом не мог заметить раньше.
На притихшее озеро опустился чудный апрельский вечер. Предзакатное солнце окрасило в розовые краски, кажется, весь белый свет, и ледяные поля, ставшие совсем не страшными, и дальний берег с едва различимой деревней, и одинокое облако, зависшее прямо над нами. Кажется, никогда в жизни Онего не было таким красивым.
А по дороге выяснилось, что нашу бесшабашную троицу спасители заметили еще по утру, и когда начались подвижки ледяных полей, поняли, что беды  нам не миновать. Я попытался отблагодарить  хозяина судна – симпатичного молодого человека с загорелым, как у всех онежских рыбаков лицом,  протянув ему намокшие  в кармане деньги, но был встречен таким взглядом, что посрамленный тут же дал задний ход.
Тиски страха начали потихоньку разжиматься, а в голове продолжал пульсировать не дававший покоя вопрос, ну, почему нам так невероятно повезло, почему Судьба в самый последний момент все же пощадила нас. И тут меня осенило.  Я  всё понял  и содрогнулся от того, что мне открылось : в те самые мгновенья, когда могучий лосось,  борясь за свою жизнь, в онежских глубинах рвал изо всех сил леску, на ней висели и наши души. И, если бы я  перед поездкой  заменил леску, если бы она выдержала - ковер-самолет в этот день летал бы где-то совсем в других местах.
Со скоростью автомобиля мы неслись к берегу, и я весь мокрый вжимался  в сиденье от страха, при виде очередной реки, преграждавшей нам путь. Но совершенно фантастическим образом наш ковер – самолет пролетал над волнами, и душа переполнялась  восторгом, совсем как в детстве во время первого в жизни полета на кукурузнике, когда на каждом вираже, казалось, завалившийся на бок самолет должен  непременно упасть, но он легко выравнивал крылья, и жизнь продолжалась.


Д Е Б Ю Т






 

Что тогда на него нашло, Николай до сих пор понять не может. Полжизни, считай, прожил нормальным человеком без всяких  дурацких удочек, а тут на тебе... согласился ехать на рыбалку. Да не летом, зимой! Опомнился быстро, хотел дать задний ход, но приятели поднадавили, и он махнул рукой: «Хрен с ним, съезжу разок!»         
И уже дома, за ужином ругал себя последними словами. «Ну и козел!  Какой из тебя рыбак!  Червяка и того не нацепишь». Но потом, понимая, что отступать уже поздно, потихоньку успокоился.
               Перевернув все антресоли, Николай кое как экипировался, шарабан одолжил у соседа, удочки же обещал для него захватить один из приятелей.
            На остановку, куда должен был подъехать их автобус, Николай пришел одним из первых. А уже через минут десять с удивлением отметил, что здесь собралась целая толпа рыбаков, и могло показаться, что в городе живет только одно это, чокнутое племя.
             Их ПАЗик задерживался. Все чужаки уже благополучно уехали и только они, ругая последними словами своего водилу,   все еще топтались на месте, вглядываясь в конец улицы, откуда должны были появиться  долгожданные «колеса».
             На посадку рыбаки  ринулись, обгоняя друг друга. Николай пропустил всех и, поднимая свой шарабан, вдруг увидел, что рыбацкий-то ящик не его! Соседский был почти новый, да и застежки были совсем другие. Что за чертовщина! Он еще раз оглянулся на опустевшую остановку, но ничего кроме окурков там не было. Пришлось в салоне объявить, что кто-то случайно взял его шарабан. Рыбаки разом  загалдели, задвигались, отпуская шуточки в адрес полоротого новичка, но, как не искали, чужого добра не обнаружили. После повторной ревизии всем стало ясно -- какой-то ухарь на остановке шарабан подменил.
 Вот так дела… Николаю ничего не оставалось, как смириться и заглянуть  внутрь шарабана. И тут всех рыбаков, с любопытством ожидавших развязки, подстерегал сюрприз. Оказалось, в незавидном на вид ящике нашлось все, о чем только может мечтать даже самый привередливый рыбак. В специальных гнездах, зажатые резинками, томились, готовые к бою фирменные удочки, в углу поблескивал крышкой китайский термос, но, самое главное, за внушительным пакетом с бутербродами обнаружилась фляга из нержавейки, внутри которой многообещающе булькало. Увидев такой знатный ассортимент, кое-кто начал подкалывать Николая, мол, признавайся, сам позарился на чужой ящичек? Главный герой только смущенно улыбался.
Дорога была не близкой, и все это время  Николай провел в душевном смятении. С одной стороны он понимал, что никакой вины за ним нет, в конце концов, не он же первый взял чужой шарабан. Но что-то все же его мучило. Сначала он не понимал, что ему мешает задремать вместе со всеми. Хотя, чего тут понимать… Ему было стыдно перед тем неизвестным рыбаком, с которым судьба его связала таким странным образом. Незнакомец ведь тоже заглянет в его шарабан. И что он там увидит? А, увидев, что скажет? Вот эти слова, которые, он точно знал, будут сказаны в его адрес, и лишали его душевного покоя. В его шарабане кроме небольшого термоса, шматка сала с хлебом и шумовки, взятой у жены для чистки лунок, новый хозяин ничего найти не сможет при всем желании.
 Уже на озере было решено, что Николай будет ловить на блесну. Мормышки, конечно, давали  больше шансов, но возиться неопытному человеку с мотылем на морозе – последнее дело. 
  Новоиспеченный рыбак, чтобы никому не мешать, сел в сторонке, и стал прилежно поддергивать удочку вверх-вниз, вверх-вниз, стараясь копировать движения других рыбаков.
Прошло минут двадцать. Он уже полностью освоился и, будучи уверенным, что ни одна, даже самая глупая рыба к нему на крючок не собирается прицепиться, стал потихоньку осматриваться. К этому времени из-за леса показался краешек солнца, и всё вокруг преобразилось: и лес, и озеро, и небо, залитое робкой позолотой. Николай и представить себе не мог, что зимой среди этого притихшего заснеженного мира может быть так красиво! Он на секунду представил себя в эти утренние часы похрапывающим  в  теплой  постели, и ему стало неловко за разморенного под теплым одеялом двойника. И еще, в эти минуты он впервые, кажется, засомневался в правоте тех, кто на удочки смотрит равнодушно и подсмеивается над рыбаками. Теперь уже сами домоседы казались ему чудаками. И как-то незаметно появилась горькая досада на себя, за то, что столько лет провалялся на диване, так и не встретив ни одного рассвета вдали от города. 
К полудню почти у всех рыбаков было поймано по десятку-другому рыбешек, которые валялись вокруг лунок. И тут появилась ворона. Откуда она прилетела, Николай не заметил, но догадался -- каркуша тоже захотела «порыбачить». Сделав небольшой полукруг, она опустилась на лед, и какое-то время  внимательно наблюдала за ним, наклоняя голову и так, и эдак. Могло показаться, что ушлая птица пытается разгадать, какого подвоха можно ожидать от обособленно сидящего рыбака. Потом, видимо, решив, что на него положиться можно, бочком начала подбираться  к рыбешкам, на время оставленным рыбаком без присмотра.
              На этот раз интуиция плутовку не подвела, никакого резона мешать ей у Николая  не было. Наоборот, ему было интересно, сможет ли она поживиться или останется с носом? И когда, осторожничая, ворона остановилась, не решаясь преодолеть последние пару метров, Николай мысленно даже начал ее подбадривать: «Давай, не трусь, у тебя всё получится, в воровском деле ты ведь мастерица». 
             Он еще успел подумать, кому это пришло в голову так нехорошо назвать птицу, припечатав ей  на веки вечные воровской ярлык «вор – она», как вдруг почувствовал, что с его удочкой что-то случилось. Это потом он будет знать, что именно так клюет крупная рыба, а тогда ему показалось, что кто-то, живущий подо льдом, просто хочет отобрать у него удочку. А отдавать, да еще чужую, он не имел ни какого права. 
Его пальцы осторожно тащили леску, сдерживая рывки упирающейся рыбы, а перед  глазами выплывало почти забытое видение, подсмотренное  в далеком детстве.  Они с дружком  шли в школу, и по дороге заглянули на речку, скованную молодым прозрачным льдом. Увидев под ногами спрятавшуюся в водорослях рыбешку, он лег на живот, чтобы лучше ее рассмотреть, и у него захватило дух. Впервые в жизни ему открылся таинственный подводный мир, с шевелящимися на течении растениями, с маленькими рыбешками, с какими-то жучками, с золотистым песком на дне и небольшим     затаившимся пескариком. Растопырив глаза, он смотрел и смотрел на этот сказочный мир, находящийся совсем рядом, в каких-то десяти сантиметрах от его носа, и, кажется, готов был перебраться туда, превратясь в Ихтиандра. 
И вот сейчас тонкая леска связала Николая  с тем фантастическим подледным миром, с одним из его обитателей, и он почувствовал, как  в его душу  проникает  вирус рыбацкой страсти.
Некто, позарившийся на его блесну, был уже  у самого льда, как вдруг дело застопорилось, и Николай понял – обитатель глубин не проходит в лунку. Леска уже натянулась до предела и готова была порваться. Из рассказов рыбаков он знал, что они  в таких случаях используют багорик. Увы, багорика ни у кого не оказалось, зато помогли советом: «А ты её  рукой, да за жабры!». Николай, не снимая куртки и не чувствуя обжигающей воды, ринулся в лунку на поиски рыбьей головы. Но лед был толстый, и он смог дотянуться только до хвостика блесны. Зажав блесну пальцами, он уже, не миндальничая, смело потащил упирающуюся рыбу, будучи уверенным в удачном исходе. Сантиметров десять рыба продвинулась, в голове  Николая  успела даже проскочить веселая  присказка  «без труда не вынешь рыбку из пруда», как  вдруг … рука вылетела из лунки без трофея! Николай тупо посмотрел на блесну со сломанным крючком, потом на рыбаков, наблюдавших за ним, и не знал, плакать ему или смеяться. Вернее, он знал, что надо бы рассмеяться, но это было выше его сил.
С видом человека, проигравшего целое состояние, он опустился на шарабан,  еще раз посмотрел на предательскую блесну и в сердцах швырнул удочку в снег.
Всё это драматическое действо проходило под пристальным вниманием  рыбаков, которые, позабыв про свои удочки, затаив дыхание, смотрели остросюжетный рыбацкий мини-спектакль, гадая, повезет на этот раз главному герою или нет.  И сейчас, после   обидной развязки, когда занавес можно было опускать, зрители не спешили расходиться, они всё ещё  продолжали смотреть на Николая, и легко было догадаться, что они хотят  помочь ему  пережить эти горькие минуты. 
 Николай вытер шапкой взмокший лоб и, словно извиняясь за  себя-неумеху,  не очень весело, но все же улыбнулся.
 С этой улыбкой ушла и горечь досады. Он глубоко вздохнул и вдруг почувствовал, что все эти не равнодушные, переживавшие за него люди, похожие в своих зимних одежках на пингвинов, перестали быть ему чужими, что он, как сказал бы любимец детей Маугли, стал с ними одной крови и вошел в их рыбацкую стаю.
Чтобы отвлечься и окончательно обрести душевное равновесие, Николай пошел посмотреть, чего там наловили друзья. Но, сделав с десяток шагов, резко повернул обратно. Его вдруг осенило, а что, если рыба застряла в лунке? За блесну же он волок ее по-настоящему…
 И действительно, рука легко дотянулась до скользкой головы, и пальцы намертво сомкнулись на жабрах. От радости Николай, наверное, что-то успел крикнуть, потому что к тому моменту, когда он, стоя на коленях, поднял над головой вырывающегося большущего окуня,  все зрители снова были в «зале» и готовы были ему аплодировать.
 Ту первую рыбалку и того окуня он и при всем желании забыть не смог бы. Не удивительно, что Николаю, встретившему спустя месяц знакомого рыбака, не терпелось рассказать о своей удачной поездке  и о странной истории с шарабаном. Рассказывая, он успел увидеть, что физиономия приятеля все больше и больше вытягивается от удивления! Оказывается, шарабан с двумя удочками и флягой с водкой был – его!  На остановке в то утро они стояли совсем рядом, но не узнали друг друга потому, что, спасаясь от ветра, прятали лица в капюшонах. А как знакомец умудрился взять не свой шарабан, он до сих пор и сам понять не может.
Николай, чувствуя за собой должок, предложил по такому случаю заглянуть в какое-нибудь заведение, где можно было бы обмыть такой «хэпи энд». Возражений, естественно, не было.
Нужное заведение обнаружилось совсем  рядом. Рыбачки там ели, пили, у них и по усам текло. И всё остальное, можно не сомневаться, тоже было, потому хорошая история по-другому и не могла закончится. 


СЕРЕБРИСТАЯ ПЛЕННИЦА






 

Никто, наверное, так истово не клянется в верности дружбе и так искренне не верит в свои клятвы, как обладатели еще пахнущих свежей краской дипломов и аттестатов зрелости. И я когда-то обещал не теряться, не пропадать надолго и обязательно встречаться в урочный час в урочном месте.
Увы, житейские путы пеленают нас так быстро, что взмахнуть крылами нам уже не под силу, и все свои полеты мы совершаем мысленно перед сном, когда затосковавшая душа вдруг воскресит нестареющие лица друзей, с которыми не виделся целую вечность и которых тебе так не хватает в этой заполошной жизни.
К счастью, все вышесказанное не относится к моему московскому приятелю. Не знаю, чего в Александре больше — романтизма, силы духа или необъяснимой потребности вопреки всему иногда менять обстановку, но в отличие от меня он может вырваться даже из столичной круговерти, чтобы, как он сам говорит, глотнуть воли. На этот раз целебную микстуру он собрался пить два выходных дня на Онежском озере, гоняясь со спиннингом за лососем.
Когда поезд, наконец, остановился, и Александр появился в тамбуре с огромным рюкзаком и толстенным футляром, напоминавшим армейский гранатомет, где, я знал, были упакованы четыре фирменных спиннинга разного калибра, мне стало жаль знаменитых пресноводных хищников.
Давно известно, лучше всего клюет на другом берегу. Туда мы и устремились на изящной «Комете», своей грациозностью уступающей разве что парусникам времен великих морских открытий.
На дебаркадере, куда пришвартовалась притопившая крылья-ласты «Комета», нас встретил местный рыбак Николай, с которым мы заранее списались и на помощь которого очень рассчитывали.
В отличие от крупного жизнерадостного Александра, Николай был щупл и приземист, но зато проворен и бесшабашен, как и многие из местных рыбаков, связавших свои судьбы с озером, которое в минуты особого душевного состояния, после принятия на грудь, величают: «Батюшко-Онего».
Сегодня батюшко пребывал в самом распрекрасном настроении, разомлев от давно не виданного для этих широт июльского зноя и почти полного безветрия. Легкие едва ощутимые движения воздуха из прибрежных сосняков пытались морщинить воду, однако то в одном, то в другом месте она смиренно затихала, превращаясь в циклопического размера зеркало, в котором, так же, как и в небе, висело без движения облачко-барашек да парили, изредка вспоминая о крыльях, очумевшие от жары чайки.
После душного салона «Кометы» обшарпанная, насквозь пропахшая рыбой «казанка» показалась прелестным суденышком, обещавшим в скором времени доставить нас к видневшемуся километрах в пяти от берега острову.
Глядя друг на друга, мы с Александром радостно улыбались высокому небу, яркому солнцу, бескрайним просторам приветливого озера и ждали минуты, когда взревевший мотор добавит в окружавшее нас благолепие движения, и тугой поток встречного воздуха начнет трепать наши уже не очень густые шевелюры.
На правах столичного гостя Александр весело подал команду «Поднять якорь!». Однако прошло и пять, и десять минут, а мы все еще стояли на месте и, несмотря на все старания Николая, мотор не откликался даже слабеньким чихом. Наш капитан-механик то подкачивал бензин, то снова раз за разом рвал на себя пусковой шнур, отправляя в адрес заупрямившегося движка весьма сочные выражения, которые для бумаги никак не годятся.
Прошло уже более получаса, а мы все еще лежали в дрейфе совсем рядом с берегом, и я, глядя на взмокшего от усердия Николая, то и дело дувшего на свечу и поднимавшего ее к небу, чтобы убедиться, что она не забрызгана, вдруг поймал себя на мысли, что готов пожертвовать двадцатку-тридцатку на отливку чугунного памятника в виде отчаявшегося рыбака, сидящего по-обезъяньи на корме катера с прищуренным глазом и свечой в поднятой руке, и поставить эту скульптуру у проходной завода, где точают наши родимые «Вихри» и «Ветерки». Впрочем, тогда еще не раз пришлось бы сбрасываться на подобные изваяния и у других проходных…
Мотор взревел неожиданно, когда Николай уже выдохся и дергал шнур молча, без матерного аккомпанемента.
Чем ближе мы подходили к острову, тем больше он мне нравился. Приподнявшийся над водой метров на десять, своими мягкими обводами пологих скал он чем-то напоминал ладненького китенка из почти забытого «мультика».
Катер лихо заложил крутую дугу, обходя каменистую луду, и через пару минут мы уже вытаскивали его на китовый хвост.
До вечерней зорьки времени было еще уйма, поэтому после легкой трапезы Николай повез гостя на соседний остров, где после войны пленные немцы в каменоломнях вытесывали блоки, разламывая замшелые скалы.
Однажды мне довелось побывать на том каторжанском острове, и до сих пор, кажется, душа еще не отошла от увиденного. Наверное, если бы там сохранились только фундаменты бараков, ржавые бочки и скалы с забитыми по самую шляпку да так и оставленными стальными клиньями, может быть все эти следы человеческих страданий не ранили бы так сильно. Ну что греха таить, было. Наших ведь немец тоже гноил нещадно. Но на острове с тех скорбных времен остались многоярусные штабеля уже готовых обтесанных блоков из дикого камня, каждый из которых был вещдоком, давившим на сердце всей своей неподъемной тяжестью.
Помню, я сфотографировался, забравшись на один из штабелей. Но то ли оттого, что сосновые прокладки давно истлели, и все могло обрушиться от одного неверного движения, то ли просто от всего здесь увиденного, объектив запечатлел на моем лице жалкую полуулыбку, словно я пытался оправдаться, словно и я когда-то в снежной круговерти послевоенной зимы покрикивал на этом острове: «Шнель, шнель...»
Помахав отъезжавшим компаньонам, собрался на самую высокую скалу острова, чтобы полюбоваться онежскими просторами. По дороге мое внимание привлекли странные трещины, разделявшие каменную возвышенность на части. Они были узкими, местами не шире ступни, но длинными и глубокими. Человек к ним явно не имел никакого отношения. Видимо, мороз и вода совершили эту титаническую работу.
Я уже перешагнул три или четыре трещины, с опаской заглядывая вглубь, как вдруг показалось, что в одной что-то белеет. Пришлось лечь на живот и присмотреться. То, что я увидел в сумраке на самом дне... Нет, в это трудно было поверить. Там, не имея возможности двинуться ни вперед, ни назад, сидела живая чайка.
«Боже, как же ты попала в эту западню?» мысленно спрашивал я бедолагу, которая наклоняла голову то в одну, то в другую сторону, пытаясь, в свою очередь, разглядеть меня. Снизу ей была видна только узкая полоска голубого неба, и на его фоне я наверняка выглядел тенью страшного хищника, решившего воспользоваться беспомощностью пленницы.
Будучи молодым охотником, я рылся в старых книгах в поисках всяких ловушек на птиц и зверей. Тогда-то и вычитал, что на тетеревов строили из кольев узкую воронку, закрывавшуюся сверху легко опрокидывавшимся фанерным кружком. Как только косач подсаживался к снопу, кружок-перевертыш опрокидывался, а птица попадала в воронку, где уже не могла расправить крылья и окончательно проваливалась вниз.
А здесь без всяких кружков...
Узница находилась на глубине пяти-шести метров, помочь ей было невозможно.
Я взобрался на самую высокую площадку, с которой открывалась чудесная панорама залитого солнцем притихшего озера, вдохнул всей грудью и... вдруг почувствовал, что душа моя не на месте, что появилась какая-то заноза, разрушившая всю эту райскую благодать. Чем больше я старался избавиться от этой занозы, тем сильнее она царапала.
В то же время я никак не мог взять в толк, что же такого произошло? Почему из-за какой-то чайки мне вдруг стало не по себе? Эка невидаль, погибающая птица. Сколько сам перестрелял рябчиков, глухарей. В конце концов, она все равно исчезнет с лица земли, таков удел всего живого.
Но напрасно я пытался обмануть себя и вернуть душевное равновесие. С каждой минутой становилось все очевидней: я не смогу спокойно находиться на этом острове, не смогу смеяться, не смогу говорить и слушать веселые тосты, зная, что совсем рядом в толще скалы ждет мучительной смерти живое существо, свободе которого человек завидовал во все времена.
И еще я понял — не смогу сделать вид, что ничего не произошло, что не заглядывал ни в какие трещины и что не видел там никаких птиц. Не смогу.
Если бы на острове были еще люди, я бы имел возможность спрятаться за их спины, как прячемся мы иногда на дорогах, не подбирая человека с поднятой рукой, обманывая себя, мол, другие возьмут. У меня даже этой уловки-обманки не было. Была только она, и был только я. И было еще высокое небо, в котором не хватало одной серебристой птицы.
Не знаю, может ли быть человеку стыдно перед птицей, но перед обреченной на смерть определенно.
С другого конца острова я приволок длинную жердь, служившую когда-то судоходной вехой, но опустить ее до самого дна не удалось — трещину не ножом кроили. Да и что толку было бы от нее: чайка ведь не кошка. Начал искать проволоку, чтобы сделать петлю. Увы, нашел только метра два упругого телефонного кабеля, который после выравнивания, снова превращался в спираль.
И тут меня осенило. Через несколько минут я уже лежал со спиннингом над чайкой и опускал блесну. Была надежда, что смогу подвести ее под клюв и подсечь птицу, как рыбу. Но чайка опережала события и всякий раз клювом отбивала блесну в сторону. Когда я начал заводить блесну сзади, пленница попыталась развернуться, но в тесноте не смогла.
В конце концов птица устала и, кажется, смирилась, у нее уже не было сил отбиваться. После очередной попытки я завел блесну сзади, под изгиб крыла, и подсечка удалась! Я поднимал ее почти не шевелящуюся, с обмякшими крыльями, повторяя про себя: только не сорвись, только не сорвись!
Никогда не думал, что взрослая чайка такая легкая. В сравнении с тем же тетеревом — пушинка. Вот, оказывается, почему они так легко парят в небе целыми днями. Минуту-другую чайка опасливо косилась на меня, норовя клюнуть, потом, наверное, поверив, что голову ей откручивать не собираются, успокоилась и затихла. Я смотрел на спасенную птицу и, признаюсь, чуть-чуть был горд за себя.
Но долго любоваться присмиревшей чайкой не дали ее соплеменницы. Откуда их сразу столько появилось, для меня осталось загадкой, но как только я взял чайку в руки, в воздухе поднялся невообразимый гвалт. Чайки то взмывали высоко вверх, то угрожающе пикировали на меня, сопровождая свои пируэты таким страшным криком, будто пришел конец света.
Летать вызволенная из плена птица еще не могла. Пришлось опустить ее на пологий склон, тянувшийся до самого уреза воды. Чайка медленно пошла, переваливаясь с ноги на ногу, то и дело помогая себе крыльями.
Оставалось смотать спиннинг. Смотал. Поднял глаза... Черт! Ее нигде не было! «Ну и дурак, — ругал я себя, разматывая спиннинг у новой трещины - разве не видно было, что птица совсем обессилела!» Второе выуживание оказалось еще сложнее, но теперь меня уже ничто не смогло бы остановить. Мне казалось я бы вызволил ее  даже из преисподней.
Отцепив блесну, на этот раз понес бедолагу к самой воде. Чайка сидела на руках спокойно и, только когда я ее поглаживал, слегка втягивала голову, все еще не веря человеку.
Надо было видеть, как она преобразилась, почувствовав себя в родной стихии. Аккуратно уложив еще слабые крылья, чайка медленно отплывала, поглядывая на меня уже без всякого страха, и на фоне приближавшейся иссиня-черной грозовой тучи казалась маленьким белым корабликом.
Путешественники успели вернуться вовремя, ветер поднимал волну все круче, «казанка» среди белых барашков была уже не лодкой, а лодочкой.
Гроза прошла быстро, однако после нее, как часто бывает, сменился ветер — задул чистый восток. Николай, чтобы не портить преждевременно настроение главному спиннингисту, как бы невзначай шепнул мне на ухо расхожую среди местных рыбаков и охотников примету-прибаутку. В смягченном варианте это звучало бы так: «Если задул восток — хрен тебе рыба, хрен тебе ток!»
И действительно, рыбалки не получилось. Прошла и вечерняя, и утренняя зорьки, увы, в это трудно было поверить, не было ни единой поклевки ни у меня, ни у московского аса, которому покорялись даже сибирские гиганты-таймени.
«Зря только деньги на лицензию ухлопали», — как бы между прочим буркнул Николай, но по тону было понятно, что так он извинялся за постигшую нас в его рыбацких местах неудачу. Впрочем, рыбалка всегда непредсказуема.
Разве мог я подумать, что когда-нибудь с замиранием сердца на лососевую блесну буду тащить, как самый желанный трофей, серебристую чайку, которая, как я потом узнал, так и называется по-научному: Larus argentatus.


И ВСЁ ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА КРУГИ СВОЯ






 

Ближайшая суббота ничего хорошего не обещала: на календаре красовалось тринадцатое число. Но чем ближе подходил день с пугающими цифрами, тем меньше хотелось верить в злые силы чертовой дюжины, да и какой рыбак отменит поездку на заветное озеро, которое снится чуть ли не каждую ночь, маня глянцем молодого льда.
Озеро глубиной сорок метров усмирить трудно, но декабрьский мороз не чета осенним заморозкам, он свое дело сделал, и теперь у меня была возможность бежать по ледяному настилу куда душа пожелает, хоть на луду, хоть на дальнюю яму.
Забросив на плечо шарабан с рыбацкими причиндалами, прихватив ледобур, я вышел из рыбацкой избушки, где коротал бесконечно - долгую полуполярную ночь, то и дело кочегаря буржуйку, и, предвкушая жадныйклев перволедья, бодро зашагал к озеру, уже хорошо видневшемуся внизу под горой.
Накануне синоптики давали прогноз погоды по принципу: то ли будет, то ли нет. Грешным делом, я боялся, что именно на погоде отыграется тринадцатое число, однако утро выдалось как по заказу. Стояло полное безветрие. Деревья, кусты и даже засохшие побеги иван-чая, обрамлявшие тропинку к озеру, застыли в оцепенении, не в силах стряхнуть снежный пух ночной пороши. Чистый морозный воздух бодрил, возвращал забытое чувство молодецкой удали, рождал и холил надежду на удачу, на рыбацкий фарт.
Но главным украшением утра несомненно было небо. К концу года в северных широтах небо устает поддерживать бесконечные тяжелые облака и частенько опускает их вниз прямо на лес. Наткнувшись на остроконечные вершины елей, облака дырявят свою невидимую глазу оболочку, и снег начинает неспешно сыпаться в прорехи сутками напролет, превращая даже полдень в поздние сумерки и навевая на все живое бесконечную тоску.
Сегодня небо было высокое, торжественное, будто готовилось к какому-то празднику. С трех сторон горизонт украшала благородная драпировка цвета генеральской шинели, и только на юго-востоке небесная декорация была подсвечена спрятанным за горизонтом розовым светильником, образуя красочное поле, притягивающее взгляд.
Пока я шел к месту рыбалки, тонкая пелена облаков незаметно растаяла, и все рябиновые краски восхода мягко соскользнули вниз на дальний лес, на крышу рыбацкой избушки, на белый палас, раскатанный по льду.
Увы, рыбацким надеждам не суждено было сбыться. Чем дольше я сидел над лункой, тем становилось очевиднее: азартногоклева сегодня не будет. Единственный махонький окунек, смотрел на меня снизу вверх помутневшим от мороза глазом и подтверждал догадку – вот где, оказывается, сработала недобрая примета чертовой дюжины.
Азарт сам собой улетучился, я все реже бросал взгляд на сторожок удочки, стараясь не пропустить момент появления солнца, по которому так соскучился за долгую темную осень. Но время шло, место предполагаемого появления солнца разогревалось все больше, однако самого светила не было. И только, когда стрелка часов перешагнула цифру десять, краешек малинового диска показался в седловине хребта, заросшего молодым осинником, но вскоре солнце опять ушло «в подполье» и только к середине часа явилось миру целиком во всей своей красе. Казалось, никогда оно не было таким ласковым и желанным.
Окончательно забыв про удочку, я наслаждался редкостным для декабря солнечным днем. Никто, наверное, так не любит солнце, как северяне. Вспомнилась поездка на Кубань. Зашел там как-то в автобус и опешил: в салоне с одной стороны прохода пассажиры не только сидели, но и стояли, а на другой все места были свободны. Оказалось, люди прятались от солнца.
Близился полдень. Я смотрел на золотой диск, уже растерявший розовые краски, и думал, неужели это то самое солнце, которое сейчас в эти мгновенья выжигает все на экваторе? Попытался представить себе, как «африканское» солнце утром взбирается абсолютно вертикально на самую верхушку небесного купола, а потом отвесно по траектории падающего камня скользит к земле, и ничего не получилось. Слишком фантастической выходила картина.
 Декабрьский день короток. Долго ли я пробыл на льду, а снег уже успел потерять свою безупречную белизну, на нем появилась таинственная синева - верный признак наступающих сумерек. Время было собираться в обратный путь, но я все оттягивал расставание с зимней сказкой. Я смотрел на угасающий день, слушал загустевшую тишину и думал, как жаль, что мы редко бываем наедине с природой. Только оставшись один на один с землей и небом, мы перестаем играть самих себя, перестаем напускать на себя веселье, когда нам грустно и казаться грустными, когда хочется смеяться. Вдали от людей в минуты полного одиночества мы становимся такими, какими есть на самом деле, нашей душе не надо лицедействовать, она по-настоящему блаженствует.
Я был уже на обратном пути в город, а мысли вновь и вновь возвращались на заветное озеро, где рыба сегодня почти не ловилась, но где было так славно.
Прикидывая, когда смогу выбраться туда снова, вдруг вспомнил, всего через неделю день уже перестанет убывать, солнце начнет подниматься все выше, а там рукой подать и до главного праздника – Нового года. Этим праздником, пахнущим в наших домах елкой и свечами, от века заканчивается последняя страница календаря и открывается первая. И все возвращается на круги своя.

М Ы Ш К А






 

Не помню уж теперь, как в моей голове появился этот странный вопрос, но в тупик он меня загнал сразу.  Чем больше я над ним бился, чем больше напрягал свои детские извилины, тем меньше  верил, что раскушу орешек.
 Как же так, думал я, у зайца хватает ума зимой стать белым, а у лисы, слывущей самой большой хитруньей - нет, и бегает  она, как последняя дурочка, по снегу в красноватой шубе. А оденься и она в белый мех, тогда всё -  длинноухим  крышка.   Подходи к любому не прячась, хватай тепленького и дрыхни потом с полным брюхом под кустом.
Это была настоящая загадка природы. Лишь спустя годы я узнал, что лиса в маскировке не очень-то и нуждается, потому что основная еда у нее не зайцы, а мыши. И  не подкрадывается она к ним, а выкапывает из-под снега. А в какой шубке раскапывать снег - разницы нет. И еще я узнал, что это лишь в сказках лиса только и знает, что гоняется за косыми. В жизни так бывает не часто.
Вспомнил  я о давней головоломке по дороге к  рыбацкой избушке, стоявшей на берегу таежной речки. В ней  не был давненько, и вот теперь собирался пожить несколько дней, половить в порогах  хариусов.
 На выходе из поселка за мной увязалась соседская собака, похожая одновременно и на лайку, и на овчарку, и еще бес  знает на кого. Прогонять не стал: в лесу вдвоем всегда веселее. И вот этот « коктейль собачьих пород»  на полянке, заросшей высокой травой, начал по-козлиному подпрыгивать, старательно приземляясь на передние лапы, будто утрамбовывая землю.
Ну-ну, давай, старайся. Теперь-то я знал,  это он мышкует. Точно также и лиса под снегом старается сначала придавить мышь лапами, а потом уж схватить зубами. Конечно, с лисой этому барбосу в мастерстве не тягаться, у той сноровки  больше, но и ему могло повезти. Решил посмотреть.
 Как бы не так: мышь успела  улизнуть, а добытчик в азарте продолжал топтать пустое место. Я уже собирался вернуться на тропу, как вдруг собака перестала прыгать и что-то стала разгребать. Присмотрелся… Боже, из развалившегося комка сухой травы вывалились какие-то розовые существа, совершенно голые чем-то похожие на крупных личинок. И тут до меня дошло – это же мышата! А комок сухой травы - их гнездо.
Вначале я испугался, что собака  сожрет несчастных, но та, понюхав, состроила такую физиономию, что сомнений не оставалось - она не станет их есть, даже если ее об этом попросят.
Мышата появились на свет, наверное, совсем недавно и были еще слепыми. Не понимая, какое землетрясение разрушило их дом и почему  вдруг стало холодно, они беспомощно перебирали лапками и, наверное, пищали. Но писк если и был, то запредельно тихий, не досягаемый для моего слуха.
Собаку я отогнал и, уходя, слегка прикрыл мышат остатками гнезда, признаюсь, совершила это милосердие не рука, а нога.
Потом мой четвероногий спутник все же кем-то поживился. Понял я это поздно, когда он уже демонстративно облизывался. На мою ругань барбос только с недоумением поглядел снизу вверх, мол, что ты в этом деле понимаешь, и увеличил между нами дистанцию.
На место  добрались только к ночи. Спасибо луне, она вовремя поднялась над лесом. Не будь этого небесного светильника, пришлось бы пробираться на ощупь.  А так я хоть  и натопался за день, легко преодолел последние метры тропинки, петлявшей среди  скальных выступов. Избушка, кажется, ждала меня. Кланяясь ей и одновременно спасая свой лоб в низком  дверном проеме, шагнул через порог.
            Огарок свечи оказался на месте. На месте был и весь нехитрый скарб рыбачьего жилища: железная печка с  прикрученной проволокой дверкой,  закопченный чайник, кусок зеркала, в котором угадывался  еще более таинственный мир полуосвещенной избушки и старые растоптанные  валенки – самая желанная обувь для  натруженных ног.
Попив чаю, я с удовольствием растянулся на нарах, предвкушая  сладкий сон после нелегкого дня. Наверное, многие, кому довелось «бродить по свету» с рюкзаком, согласятся  -  нет лучшего снотворного, чем шепот листвы в кроне дерева, шелест тихого дождя над палаткой или шум набегающих на берег волн. А  меня в избушке  убаюкивала  музыка шелестящей  березы за окном, и ровный гул воды в порогах.
Хотел еще прикинуть план действий на завтра, но  «снотворное» было слишком сильным, повернувшись на бок, и успокоив себя тем, что утро вечера мудренее, я готов был окончательно дать храпочка.
Всё к тому и шло, как вдруг еще не до конца отключившееся ухо приняло какие-то странные сигналы, исходившие, как мне показалось, из подушки – большого мешка, набитого сухой травой. Наверное, если бы я в армии не служил радистом, на такие писки не среагировал бы, а тут сразу же взбодрился и весь превратился в слух. Сомнений не было, внизу, почти в самом центре мешка, раз за разом раздавались звуки, похожие на тире морзянки. «Пи – пи – пи». Только как-то бессистемно. Я затаился, прислушиваясь. Вдруг послышался более низкий писк, и сразу же заверещали все остальные. И тут меня осенило – это же мышиное гнездо! А оживление вызвано приходом мыши - мамы. Вот так дела, мало  по дороге на гнездо напоролись, так еще одно в подушке дожидалось.
Первое желание было пойти и  вытряхнуть мешок, но потом решил оставить всё на месте. Подумалось, раньше мышей изводили, потому что хлеб человеку доставался тяжким трудом, частенько даже дети голодали. А теперь хлеба вдоволь, кое-кто не стесняясь, несет на помойку целые батоны. Что уж тут войну объявлять этой малышне. Всё, казнить нельзя. Запятую поставил, сохраняя жизни.
Я лежал в полной темноте, слушая мышиные разговоры, и, казалось, уже видел воочию их домик- шар, выстланный внутри теплой подстилкой и его обитателей – розовых беспомощных мышат, требующих от матери еды.
И еще подумалось, возятся они там  в своей сферической пещерке  и, наверное,  уверены, что это и есть весь мир. И не догадываются, что совсем рядом лежит человек, пребывающий иногда и в плохом настроении. А чуть дальше есть еще дверь, за которой властвует звездное небо  нашей Галактики, а там еще и еще другие галактики бесконечной Вселенной.
Сон куда-то отступил, я смотрел на луну, заглядывавшую в окошко, и в очередной раз силился представить бесконечность космоса устроенного по принципу матрешки. И ничегосеньки у меня не получалось. После того, как, напрягая всю свою фантазию, пытался представить самые дальние дали, отстоящие от нас на безумное количество световых лет, всякий раз, как черт из табакерки, появлялся сакраментальный вопрос: а что там  дальше? И вся хрупкая конструкция, выстроенная на пределе воображения, рассыпалась, принося странное облегчение.
А ведь это только в гулливерскую сторону, есть ведь еще и лилипутская. В микро космосе тоже можно фантазировать до бесконечности. Но туда почему-то  заглядывать желания меньше. Может оттого, что во всех нас сидит родовая человеческая амбициозность  и тяга к величию?
На следующий день, хлебая уху, я уже  с явным интересом поглядывал на подушку, -  ну как там мои «соседи по планете», чирикают? Действительно, жизнь там продолжалась, и я уже по-настоящему радовался, что не выселил их в первый вечер.
 А чуть позже мышка решила познакомиться со мной поближе. Она появилась из-за веника неожиданно, маленькая, с блестящими глазками и совершенно бесстрашная. Брошенную корочку  быстро утащила под нары и вскоре появилась снова. Ай да молодец мамаша!  Её деткам  оставалось только позавидовать.
 Потом мы с ней подружились окончательно. Мышка запросто могла по ноге взобраться на колени и мыть в моем присутствии свою мордуленцию двумя лапками, но в руки не давалась, позволяя лишь рассматривать себя.
Никогда не думал, что эти крохи, в которых  люди при случае кидают всем, чем попало, могут быть такими симпатичными. Всё у них ладненько и пропорционально, даже хвостик, когда присмотришься, и тот не портит общего вида.
Через несколько дней  засобирался в обратный путь. Хариусов удалось поймать не много, но, главное, я хорошенько отдохнул и увидел жизнь, благодаря пискунам в подушке, как-то по-другому. Мне показалось, что я даже ростом стал выше.
Выходя из избушки, в последний раз оглянулся на оставляемый порядок, и в последний момент, не заботясь о плохой примете, вернулся, чтобы снять с полки пачку крупы и положить на пол. Кто его знает, как у мышиного семейства дальше жизнь будет складываться. Может, как и у нас, порой бывает – то светлая полоса, а то и черная. Да и холода уже близко…
Потом еще долго вспоминал мышиный домик в подушке и маленькую мышку, доверчиво сидящую у меня на коленях.
С той хариусовой рыбалки минуло уже лет пять. Однажды  поехал в командировку. В купе оказались славные попутчики - только что зарегистрированные молодожены. Он - очкарик, совсем пацан, и она ему под стать, не большенькая ростом,  наивная, как дитя, с большими доверчивыми глазами. Признаюсь, я им позавидовал и, подтрунивая над собой, мысленно пропел – « где твои семнадцать лет,…на каком Каретном?»
После недолгого разговора, стали укладываться спать. У меня место было внизу, а молодежь забралась на верхние полки. В вагоне сон ко мне даже при выключенном свете приходит нехотя, всегда долго ворочаюсь, все мне  что-то не так: то тюфяк плохой, то подушка меньше кулака, то где-то дверью хлопают. Одним словом, всё - не слава Богу. То ли дело  в лесной избушке. И только я вспомнил заветную избушку, как услышал шепот на верхней полке –« Мышка, иди ко мне». В ответ еще более тихо – «Ну, что ты, неудобно ведь». «Но мы просто полежим рядом, Мышка!»
Я  даже улыбнулся в темноте. Какие же они счастливые! И как же им хочется быть вместе. Решил помочь молодым с переселением, разыскал в темноте тапки и пошел покурить. А про себя подумал, ну что же ты, Мышка, не трусь, ему так хочется побыть с тобой рядом! И уже, в тамбуре, глядя на далекие, медленно проплывающие мимо огоньки  то ли небольшого поселка, то ли деревеньки, поймал себя на мысли, а ведь не плохо он назвал свою любимую – Мышка. И впрямь не плохо.

ЖЕМЧУЖНАЯ СВАДЬБА






 

Сумерки еще окутывали горизонт, а мы уходили все дальше в заснеженное Онежское озеро, больше напоминавшее огромными торосами арктическое море, чем пресноводное озеро.
Мой приятель с женой и я шли друг за другом, обновляя рыбацкую тропу, занесенную ночной поземкой. Приятель шел впереди, за ним, стараясь попадать в его следы-ямки, шла жена, а я замыкал цепочку.
Конечно, первопроходцу снежной целины, как, впрочем, и вообще в жизни, достается всегда больше, но мы специально приехали очень рано, чтобы быть первыми и идти без свидетелей. На то у нас была особая причина.
Со стороны наша тройка выглядела, наверно, очень странно: два мужика в зимнем облачении, больше похожие на пингвинов, и между ними еще кто-то пониже ростом и тоже во всем темном, но... с фатой на голове.
Как это ни удивительно, но бескрайнее зимнее озеро, рыбацкие шарабаны и белая подвенечная фата на этот раз имели право быть вместе: мои друзья отмечали сегодня тридцатилетие совместной жизни — жемчужную свадьбу. Идея отпраздновать юбилей супружеской жизни на зимней рыбалке родилась у приятеля давно, а то, что это должно было произойти на Онежском озере, подразумевалось как бы само собой.
Еще бы! Хозяин этой идеи и одновременно юбиляр был не просто рыбаком, а заядлым онежским сижатником. Мне порой казалось, что его страсть к блеснению сигов граничила с ненормальностью. Впрочем, все сижатники малость со сдвигом, но это отдельная тема.
Мы продолжали идти с настойчивостью альпинистов, преодолевая самую труднопроходимую часть четырехкилометрового пути — участки торосов, нагроможденных из толстых ледяных плит. Не будь этих молчаливых свидетелей декабрьских тяжелых штормов, у нас была бы возможность воспользоваться лыжами, а так приходилось потеть, подбадривая себя мыслью: никто ведь не гонит – своя воля.
В самом конце заторошенного поля, когда оставалось метров сорок до ровного участка, я поскользнулся на небольшой наклонной льдине, спрятавшейся в сугробе, и, нелепо взмахнув руками в попытке сохранить равновесие, упал на бок. Не помню, какие ругательства проскочили у меня в голове, но и было отчего: я сильно ударился, рухнув прямо на недавно подаренный шарабан, который какие-то умники выпускают с одной лямкой для ношения на боку, будто это дамская театральная сумочка. Этот висящий сбоку металлический ящик и завалил меня, не дав удержаться на ногах, и то, что досталось моим ребрам, было полбеды. Шарабан, в отличие от меня, после удара заплакал слегка парящими сладкими слезами — то вытекал чай из разбившегося китайского термоса — объекта моего хвастовства за его способность держать температуру даже в сильные морозы.
Приятель успел сказать “к счастью”, и я, расценив эти слова как дружескую подковырку, вынужден был в итоге согласиться и по существу. Потому что бутылка шампанского обнаружилась в залитом чаем ящике целой и невредимой, она со своим проволочным намордником выглядела солидно и надежно.
Сейчас, спустя какое-то время, мое неудачное приземление или приледнение вспоминается с улыбкой, а тогда и бок болел, и по-настоящему жаль было термоса.
Наконец торосы остались позади, мы вышли на участок, где снега стало гораздо меньше, а лед был ровным, как стол.
Рассвет начинался медленно, будто нехотя. Солнце было еще где-то далеко за изгибом земли и еле-еле осветляло восточную часть небосвода. Глаза никак не могли зацепиться хоть за что-нибудь по всей линии горизонта, и оттого появлялось ощущение, что мы идем, стоя на месте, и эта мутная пелена будет окутывать нас всегда. Лишь легкие, но колючие потяжки морозного воздуха, от которого больше доставалось левой щеке, помогали осознавать, что мы в реальном мире.
Каждый год, наверное, из-за лунных приливов и отливов в одних и тех же местах озера ледяной панцирь разрывают незамерзающие трещины. Они то расходятся, открывая парящую на морозе устрашающе темную ленту воды, то смыкаются, образуя убегающий вдаль небольшой торос.
На этот раз нам повезло: трещины не представляли сколь-нибудь серьезного препятствия. Они и не расширились, и не заторосились, потребовалось лишь немного шире шагнуть.
Ну а после трещины уже начинался “промысловый” район, достигнув которого, все рыбаки начинают терзаться сомнениями: здесь ли снимать шарабаны, сверлить лунки и начинать погоню за рыбацким счастьем или, превозмогая усталость, идти дальше.
Мы заранее решили дойти до места, где удачно порыбачили неделей раньше, и где весь лед был иссверлен лунками. Однако найти наше место по старым лункам мы не смогли. Белое одеяло спрятало под собой все следы прежней рыбалки. Неожиданно нам помогло вмерзшее в лед треснувшее пластмассовое ведро, принесенное на озеро кем-то из новичков для разового использования вместо шарабана. Ведро мы увидели метров за сто и поспешили к нему, как к старому знакомому.
К тому времени, когда мы, разгоряченные, но довольные, что все трудности пути остались позади, снимали с плеч свои шарабаны и ледобуры, стало значительно светлее, восток окрасился нежной, какой-то робкой розоватостью,  и это поднимало настроение: ночь уже была далеко, мы были на пороге нового дня, рождение которого нам предстояло увидеть.
Пока расчищали снег, вытаскивали провизию и бокалы чешского стекла, пока сооружали из шарабанов походный стол, новый день начал быстро приближаться.
Не сговариваясь, мы засуетились проворнее. Я принялся освобождать пробку с шампанского, гадая, сможет она вылететь на холоде или придется ее насильно вытаскивать, компаньонша быстро раскладывала снедь, а приятель... просверлив в трех шагах лунку, разматывал не свою, а удочку жены, всем своим видом подчеркивая, что именно она сегодня герой юбилея и герой рыбалки.
Мы не заметили, как на розовом небосводе появилась короткая малиновая черта, будто кто-то провел по небу губной помадой. Этот яркий горизонтальный штрих быстро раскалялся, и нам вдруг стало ясно, что это краешек солнца.
Пробка, будто почувствовав торжество момента, сама внезапно вылетела из бутылки, правда, без ресторанной удали. Пришлось быстро наполнить бокалы. Мы сели плотнее, провернулись к солнцу, и приятель, неподдельно волнуясь, сказал очень хорошие слова о жене. Про то, что ему чертовски повезло жить рука об руку с такой женщиной, которая и прекрасная мать, и хорошая хозяйка, классный врач, и что она очень дружна с его охотничьей собакой.
Он и дальше бы, наверное, продолжал свою оду в прозе, но тут я вспомнил про фотоаппарат. Мы начали фотографироваться, ловя в объектив друг друга и диск раскаленной меди, которым было в эти минуты солнце. Оно уже полностью поднялось над горизонтом, оторвав свою нижнюю кромку от дальних ледяных полей. На какое-то время, забыв про аппарат, про шампанское в бокалах, мы смотрели на это чудо и не могли наглядеться.
Господи, подумалось мне, ну почему мы так редко встречаем рассветы, почему так падки на дешевые заменители истинной красоты нашей сказочной планеты и с вечера до поздней ночи чуть ли не с ногами залазим в эти телеящики, а потом дрыхнем порой до полудня вместо того, чтобы насладиться световой симфонией восхода солнца. Почему? Кто знает?
Шампанское все реже отправляло пузырьки на поверхность, это был сигнал к тому, что пора бы его и выпить. И когда мы еще раз “содвинули бокалы” и до первого глотка оставалось чуть-чуть, приятель вдруг потянулся к бокалу жены, чтобы взять его, одновременно по-рыбацки возбужденно сообщая ей: “У тебя клюнуло, я видел, как удочка дернулась!”
Что за ерунда, подумал я. Это в кои-то веки сиг клюнул на неподвижную снасть, но рыбацкое любопытство отодвинуло сомнения, я таращил глаза на леску, которую жена приятеля довольно умело выбирала из лунки.
“Кто-то есть”, — радостно поделилась с нами юбилярша-рыбачка, да я уже и сам видел по натяжению лески, что кто-то на крючке сидит. Жаль, я не догадался посмотреть в эти минуты на лицо приятеля, очень мне интересно было бы узнать, какая у него была физиономия.
Наконец все двенадцать метров лески были на льду, из лунки появилось нечто... совершенно не похожее ни на какую рыбу! Жена приятеля, выдернув это нечто на лед, в испуге отпрянула, но тут же раздался ее радостный крик. Еще бы! У ее ног лежало .роскошное жемчужное ожерелье, ценность которого подтверждала какая-то заморская золотистая этикетка. .
Эта горящая на солнце золотом этикетка и крупные серебристые жемчужины были на льду такими же невероятными, как и фата на обычной шапке-ушанке. А потом был пир.
Рыбаки, уже вовсю блеснившие невдалеке, то и дело глазели в нашу сторону, и было ясно, что они никак не могут взять в толк, что у нас происходит. Да и как им было догадаться, что прямо здесь, на льду Онежского озера, среди бескрайних девственно чистых снегов отмечают жемчужную свадьбу.

 


НЕЗАБЫВАЕМЫЙ НОВЫЙ ГОД






 

Ну, кто из нас не мечтал хотя бы однажды встретить Новогоднюю ночь  вдали от городского шума, на природе вместе с закадычными друзьями, любимым или любимой? Да не в загородном ресторане или кемпинге, а в настоящем лесу, под разлапистой вековой елью, украшенной  живыми шишками и звездной вуалью Млечного пути.
 Не раз и не два собирался и я выбраться в такое романтическое путешествие. Но всякий раз планы так и оставались планами, потому что в последние минуты находились прямо-таки форс - мажорные обстоятельства, и  я, если не лукавить, благополучно капитулировал перед собственными инертностью и ленью.
Но встречать двухтысячный юбилейный год  в городской квартире, пяля глаза, как сонная муха, в телевизор, нет, такое нам с приятелем казалось действительно кощунством. Всё! Кровь из носа - едем!
Накануне Нового года после обеда была подана команда «по коням», и внедорожник компаньена под названием Запорожец, загруженный провиантом, охотничьими лыжами и  двумя собаками, готов был забросить нас в страну под названием Новогодняя сказка. Там среди зарастающих полей заброшенной деревни нас заждался охотничий дом.
На шоссе наш драндулет обгоняли все кому не лень, мы, лишь многозначительно улыбались, мол, тише едешь – дальше будешь, а нам действительно было не близко: сотня верст,  потом еще на лыжах больше часа.
Последние двадцать  километров мы ехали совсем медленно, асфальт кончился, началась лесовозная дорога, снег на которой давно не чистили. К этому времени стало темнеть. Фары то и дело  выхватывали из мрака сказочные сугробы  с силуэтами заснеженных елей, пробегавших мимо и исчезавших, слегка подкрашенные розоватым цветом задних фонарей.
Вдруг впереди мелькнули тени. Сначала показалось, что  два лосенка перебежали дорогу. Но какие лосята в декабре! Присмотрелись к следам – волки! Ну, и зверюги!  Не новички мы в лесных делах, а градус настроения сам собой пошел вниз.
Однако вскоре мы снова взбодрились и, подсвечивая себе фонариками, начали пробивать лыжню по известным нам стежкам-дорожкам в сторону лесного дома, куда собаки уже усвистали без всякой команды.
И вот мы на месте. Приятель по обыкновению занялся печкой, а я пошел торить дорожку к  роднику, воду которого перехвалить невозможно и о которой  в городе приходится лишь мечтать.
 Поднимаясь в гору с наполненной канистрой и перегоревшим фонариком, я почти в полной темноте таращил глаза, чтобы попадать в свои следы лунки и, когда поднял на секунду голову, потрясенный остановился.
Пусть простят меня поклонники Малевича, но, мне кажется,  квадрат он
 нарисовал все же  не тот.  Я стоял по колено в снегу, а перед моими глазами до самого неба, закрытого облаками, простирался во все стороны огромный, тушью залитый холст. И только  в середине, как некий Божий знак, светился маленький квадратик окна нашего лесного дома.  Это одинокое красновато – оранжевое пятнышко правильной формы, рожденное  допотопной  керосиновой лампой, было единственным местом на земле, не побежденным темнотой и оживлявшим мир в эти минуты.
Я смотрел на огонек в ночи, а  сердце всё больше наполнялось каким-то ранее неведомым чувством, в котором была и тревога, и печаль, и надежда. Смятение  в душе не проходило, и я вдруг понял, что вижу эту сюрреалистическую  картину  глазами своего прадеда, вернувшегося с далекой чужбины, где отбывал он нелегкую  воинскую повинность, а может даже из мест, от которых советуют не зарекаться.  Легко себе представить, что творилось в душе изможденного путника, когда он увидел родной огонек и понял, что наконец-то все мытарства позади и что вот он -  порог отчего дома.
Встречать Новый год под большой елью мы готовы не были, пришлось ограничиться маленькой елочкой в доме, и традиционный тост «за уходящий» поднимать за столом.  К тому времени дом маленько отогрелся,  капли, похожие на слезы, обгоняя друг друга, уже сползали по запотевшим окнам. Наблюдая за ними, мне показалось, что по ту сторону кружат снежинки. Хуже новости придумать было нельзя  –  по лесовозной дороге мы и так проехали с трудом.
Главный тост про самую круглую дату прозвучал торжественно и почти весело, но когда   через какое-то время мы еще раз вышли на крыльцо, от праздничного настроения ничего не осталось – все  старые следы были заметены. Снег шел во всю, оставалось только костерить себя, за то, что не удосужились узнать прогноз погоды.
 Если бы мы не были разогреты винными парами, тут же смахнули бы всё в рюкзаки и  рванули бы обратно, но  бесшабашность и желание испытать судьбу, сидят в каждом из нас. Не трудно догадаться к какому решению мы пришли, подбадривая себя   неизбывным  - утро вечера мудренее!
К машине добрались только к обеду и сразу же поняли – ну и дураки, оставили машину под горой! Старую колею занесло основательно - в гору Запорожец идти заупрямился.
 Не буду рассказывать, чего нам стоил штурм этой безымянной высотки. Наконец, уселись уверенные, что с горы, набрав ход, машина пойдет.  Увы, приятель газовал, матерился,  однако толку не было. И тут  до нас окончательно дошло – приехали голубчики…
 Вопрос, кому чесать двадцать верст до поселка, не стоял. Расставаясь, товарищ по несчастью как-то очень уж серьезно то ли предупредил меня, то ли попросил  -  только не усни где-нибудь под деревом.
Километра полтора, прислушиваясь к стуку  топора за спиной, я еще мысленно был с приятелем, рубившим сушину на костер, а потом как-то незаметно остался один. К этому времени небо очистилось от туч, вечерние тени легли на сугробы, а мороз, похоже,  вспомнил, что пора готовиться к Рождеству. Я же любимца детворы  с красным носом не замечал вовсе, наоборот, топая по снежной целине, сначала полностью расстегнул куртку, а потом и вовсе повесил ее на придорожную ольшину. А еще через какое-то время догадался сбросить с валенок галоши, в которые набивался сыпучий снег. Между прочим, нашел я их только в мае. Один ждал хозяина на месте, а другой, превратившись в кораблик, отправился в путешествие, уплыв по весеннему ручью метров за сто.
В одних валенках  лучше чувствовалась дорога, можно было идти по колее машины, спрятанной под снегом. Сначала раз за разом сваливался с неё то влево, то вправо, но потом настропалился  и, спустя какое-то время,  уже строчил по лесной дороге точно такой же походкой, какой ходят модели с развинченными тазобедренными суставами на подиуме.
К этому времени над деревьями появилась луна, добавив лесным пейзажам таинственного света. И надо сказать, вовремя – приближалась ночь, а до волчьего перехода было рукой подать. Глаза уже на подходе пришли в полную боевую готовность. Рука же нетерпеливо поглаживала в кармане сигнальный фальшфайер, подаренный однажды московским приятелем. Конечно, я знал, что серые меня боятся еще больше, но эта мысль все же лучше воспринимается в салоне машины. В какой-то момент даже показалось, что кто - то проскочил между елей, и я чуть было не зажег свой фейерверк, но вовремя тормознул.
Когда  волчья тропа осталась далеко позади, на душе стало спокойнее. Луна, чем-то напоминавшая нетронутую голову голландского сыра, успела к тому времени подняться еще выше и светила во всю. За каждым поворотом  открывались фантастические  картины заколдованного зимнего леса, и если бы не взлетавшие иногда из - под снега тетерева и рябчики, могло бы показаться, что всё это происходит во сне в каком-то заснеженном царстве. Я смотрел на такую знакомую дорогу и не узнавал её. Совсем недавно здесь еще полыхали багрянцем осины, сыпали золото на землю березы, алели рябиновые куртины, а нынче везде сплошные алмазные россыпи.
Невольно появилась мысль, давно не дающая мне покоя: неужели людям стало мало Белого сета, подаренного Богом? Куда мы так несемся, пришпоривая технический прогресс? В той ли стороне наше счастье? Вон какие красоты на земле! А мы с каждым годом  всё глубже забираемся в виртуальные миры электронных ящиков, и нас почему-то совсем не пугает,  что в том зазеркалье не пахнут луговые цветы, не поют на рассвете  птицы, а наши слезы становятся  пресными, как дистиллированная вода. Земля такого предательства может ведь и не простить…
            Всю эту дорогу до поселка за четверть века я выучил наизусть, и сейчас она медленно разматывалась передо мной бесконечной лентой под названием «По долинам и по взгорьям». В начале каждого очередного подъема я начинал себя обманывать, обещая непременный отдых на вершине. Это добавляло сил по пути в гору, а вниз ноги начинали идти сами, не вспоминая о привале.
            И вот, за пару километров до поселка, номер с обещанием отдыха не прошел. Не отдавая себе отчета, я шагнул в сторону кювета, где виднелась согнутая снегом ива. Во время долгих охот с гончими частенько присаживался отдохнуть на такие подпружиненные деревца, но сейчас, потеряв всякую координацию от усталости, удержаться не смог и тут же свалился вниз. Упал я неудачно на какую-то суковатую валежину под снегом, но в те минуты, наверное, мог бы поклясться, что никогда мое тело не знавало более удобного ложа. Сколько времени пролежал в забытьи, вспомнить не мог, но напутствие приятеля не позволило провалиться в сон по-настоящему. Кое-как встал на четвереньки и вылез на дорогу.
До поселка я доплелся почти на автопилоте. Увы, там ждало еще одно испытание – всё мужское население  по случаю юбилейного новогоднего праздника пребывало в таком невменяемом состоянии, что не с кем было даже поздороваться, не то, что просить сесть за руль. И тут судьба наконец-то сжалилась, одна старушка подсказала, что совсем недавно вернулся из города молодой парень, работавший на самосвале. Идти я уже не мог, послали девочку с запиской. Мое заторможенное сознание тогда лишь отметило, что все-таки не зря убивался, совершая такой марш-бросок, и только позже, когда по-настоящему пришел в себя, понял, как же нам повезло с тем пареньком, ставшим нашим спасителем.
Сначала было интересно наблюдать из кабины могучего самосвала за  сиротливой цепочкой собственных следов на дороге, выхватываемых из темноты светом фар.Но потом, сознание соскользнуло на праздничную тему, и я вдруг подумал: кто же это догадался отмечать Новый год первого января?  Нет бы праздновать неделей раньше, когда солнце, преодолев неведомые силы, наконец-то идет в гору и хоть на самую малость начинает прибывать день. Как же важно это для всего живого. Впрочем, мы ведь не знаем, может быть обитатели наших лесов Новый год празднуют именно  в этот день.
«На галстуке» мы были доставлены в цивилизацию в два счета, об этом и рассказывать нечего. Помню, что ехали  весело с шутками-прибаутками, практически, ничего не видя, из-за снежного вихря, поднимаемого самосвалом.
После той поездки я еще неделю приходил в себя. Отлёживаясь, однажды специально начал вспоминать все свои Новогодние праздники, и получился полный конфуз. От силы смог восстановить в памяти  штук семь застолий с шампанским и боем курантов. И как ни старался, в личном архиве ничего больше не сохранилось. В это трудно было поверить, но десятки праздничных вечеров спрессовались  в один с  взвинченно – суматошным весельем, одинаковыми тостами и официальными говорящими головами в телевизоре.
Что ж, эту Новогоднюю поездку мне никогда не забыть, и я благодарен за это судьбе.

 


ЛЮБОВНОЕ СВИДАНИЕ






 

Не знаю, отчего так происходит, но стоит только мне чему-нибудь очень уж обрадоваться и впасть в эйфорию, как  судьба через какое-то время обязательно даст по башке, словно напоминая  - жизнь на земле не есть повод для безмерного веселья, и что вообще мудрость – сестра печали.
Так случилось и в тот раз, когда я открыл в наших лесных угодьях хвостатых дровосеков. Помню, на охоте я тогда маленько заплутал и возвращался  поздновато. Солнце уже было над самым лесом, приходилось торопиться, чтобы успеть засветло преодолеть захламленную низину с небольшим ручейком. Уже на другой стороне ручья обратил внимание на лежащее дерево, вся крона которого была одета в листву, хотя и пожухлую. Необычность была в том, что на дворе стоял октябрь, а к этому времени все листья, выхлестанные бесконечными дождями, потеряв свои краски, уже давно устилали мокрую землю.
Глаза невольно скользнули вдоль ствола не расставшейся с листвой осины, и тут всё стало понятным: у самого комля ствол был срублен - будто какой-то великан затачивал карандаш. Вот это да! Я радостно вскинул руки вверх, как футбольный фанат на стадионе, ура! Наконец-то и в наши края добрался его величество бобёр! Это он так подгрызает деревья.
Осина была свалена рядом с нашим заповедным озером, на котором стояла рыбацкая покосившаяся от времени избушка. Однако я под впечатлением радостного открытия почему-то сразу решил, что бобры будут жить в ручье, станут там возводить свои плотины и вообще обогатят наш лесной угол. Потом еще долго пребывал в приподнятом настроении, даже обижаясь немного на своих приятелей, воспринявших новость гораздо спокойнее.
Теперь вот пришлось забираться в засаду, чтобы пальнуть в «его величество» из двустволки.  И совсем не потому, что бобер мне был нужен в качестве  трофея. Отнюдь. Я и дробь зарядил мелкую, чтобы только напугать его. Причина была в другом. Прошло не так уж много времени, а наше поначалу безобидное соседство превратилось в тяжелое противостояние.  Этот зубастый лесоруб, не считаясь ни с чьими интересами,  поселился не в долине ручья, а  начал плодиться и осваивать озеро. Очень скоро его усердие превратило некогда  живописные берега в картину, про которую люди говорят – Мамай прошел. Хочешь  - не хочешь, а что-то надо было  предпринимать…
Я сидел у самого берега на полусгнившем выдолбленном полвека назад челноке, прячась за ивовым кустом, уже распустившим свои пушистые цыплячьи котики.
Вечерело. Солнце свалилось за высокую еловую гриву на противоположном берегу и откуда-то сверху, наверное, с позолоченного неба, готового принять первую звезду, на землю опустились сказочная таинственность и тишина, которую не смели нарушить даже птицы, переполненные весенней страстью. Чуть позже, опомнившись, они снова будут распевать любовные серенады до самого рассвета, но в эти минуты, будто подчиняясь невидимому дирижеру, все смолкают и слушают весну.
И я затаив дыхание вбирал в себя очарование майского вечера, нет-нет да и возвращаясь к мысли, ну почему мы так редко остаемся наедине с природой, с этой непередаваемой красотой? Как и чем удерживает нас каменный, бездушный город?
Вдруг с пугающим шумом откуда-то сверху  чуть ли не на голову мне свалился кряковый селезень. Я затаился еще сильнее. Несколько минут пижон с колечком на шее и  залихватски вздернутыми перышками на конце хвоста не двигался, прислушиваясь и оглядываясь, а потом медленно поплыл вдоль берега в другой конец загубины.
Ну, вот и свиделись мы с тобой, дружок. Тут надо пояснить, не далее как три дня назад я прочел в журнале просто невероятное. Оказывается, этот хлюст -  настоящий сексуальный маньяк! И кто бы мог подумать! Весной, как выяснилось, в его голове, кроме любовных утех, абсолютно ничего нет. Автор журнала был явно не дилетант, он вполне убедительно поведал, что прячется за этим на первый взгляд безобидным красавцем. Всякий раз дело доходит до того, что бедная уточка прячет свое гнездо не столько от  разных хищников, жаждущих полакомиться яйцами, сколько от своего ненормального супружника. Он, правда, яйца не ест, но если найдет – обязательно все разобьет, чтобы склонить «серую шейку» снова предаться…ну, вы сами понимаете, к чему он может ее склонять…
Проплыв метров двадцать, селезень повернул обратно и вдруг начал кричать. Я не знаю утиного языка и не берусь утверждать, чего он там выкрикивал, одно было очевидно – селезень кого-то звал. Первое о чем подумалось: наверное, зовет  дружка. В эту пору, когда уточки почти все время заняты  гнездами, селезни частенько коротают время небольшими компаниями.
 Никто на зов ухаря не отзывался, а он всё кричал и кричал, плавая как заведенный до камыша и обратно, до камыша и обратно.
Мои мысли снова вернулись к журнальной статье,  которой я хоть и поверил, но червь сомнения  все-таки остался. Сначала очень слабенький еле слышный голосок где-то внутри  принялся канючить, мол, в жизни всё совсем не так, как написано в  том журнале, что вообще в природе не может быть ничего подобного, что не такая она глупая, как иногда нам кажется. В ответ на эти адвокатские нашептывания другой голос с чувством собственной правоты иронично парировал: брось, прохвост твой селезень, а спасаешь ты его подмоченную репутацию только из мужской солидарности. Небось, собственные грешки мучают?
Но чем дальше продолжалась эта дискуссия, тем больше крепла во мне вера в то, что на бедную птицу возводится напраслина. За многие годы общения с живыми существами - летающими, бегающими, плавающими - я давно убедился - всё в природе разумно, человеку у нее учиться да учиться.
Бывают, конечно, исключения, например у львов, но там присутствует хоть и жестокая, но все же логика. Когда набравший силу молодой самец завоевывает чужой прайд, по сути чужой гарем, то он убивает всех львят. Только поступает он  так не со своим, а с чужим потомством и делает  это, чтобы львицы быстрее были готовы к свадебным играм, чтобы родили уже ему собственных  львят,  его наследников. За них-то, понятное дело, он кому угодно голову оторвет.
Но даже такое поведение в мире зверей - действительно особый случай. Ну, а чтобы убивать своих детей в зародыше…нет, что-то тут не так…
Вдруг у меня за спиной раздался выстрел,  я от неожиданности даже пригнулся. Ну, черт, ты у меня достреляешься! Это бобер, рассекретив мою засаду, ударил хвостом по воде, предупреждая сородичей об опасности. Одновременно взмыл в небо и селезень, тут же заложив вираж в сторону соснового мыса.
 Всё, можно было возвращаться в избушку -  после обьявления тревоги увидеть бобра даже издалека шансов не было никаких. Но вечер на озере был так хорош, воздух был таким кристально чистым, что я, отложив ружье, остался сидеть, слушая перекличку журавлей на дальнем болоте и любуясь вальдшнепами, тянувшими над прибрежными ольшаниками.
Ноги уже начали затекать, от воды всё больше тянуло холодом. Пора было идти греть чай, как вдруг в воздухе что-то прошелестело, и я увидел, что вернулся напуганный бобром селезень. Это меня заинтриговало. Что, снова начнет кого-то звать?
 И действительно, чуть-чуть осмотревшись, мой знакомый начал призывно крякать, продолжая совершать те же маневры- к камышам и обратно, к камышам и обратно.
Нет уж, решил я про себя, буду сидеть до победного конца, или селезень охрипнет, или откроется разгадка.
Через какое-то время мне уже стало жалко несчастную птицу, которая безнадежно – я в этом уже был точно уверен - продолжала кого-то звать. Да пошли ты своих корешей подальше, мысленно советовал я неугомонному селезню. Настоящие друзья так не опаздывают. Не унижайся, приятель.
И вдруг, словно кем-то подброшенный из воды, селезень взмыл  вверх. Не раз и не два на охотах мне приходилось видеть эти абсолютно вертикальные взрывные старты  кряквы в минуту смертельной опасности.
 Не успев сообразить, что же стряслось, я заметил, как селезень резко взял в сторону, и тут сверху донеслось кряканье другой утки, явно «серой шейки».
 В мой рассказ в этом месте вкралась неточность. Услышал я не кряканье, нет, а нечто совсем другое. Мне, кажется, были слышны настоящие утиные слова, при этом такие приветливые, такие нежные, что не оставалось никаких сомнений - встретились два любящих создания. Пара птиц, видневшаяся на потемневшем небе только своими силуэтами, пролетела прямо над моей головой, почти касаясь друг друга крыльями, всё так же продолжая счастливо ворковать.
Я шел по еле заметной тропинке в загустевших сумерках, а на душе было светло, будто это меня сегодня кто-то так верно ждал. Вот тебе и журнал, вот тебе и маньяк, разоряющий собственное гнездо. Да селезень может больше всех тревожится за него, а не появляется  рядом, чтобы хищники не выследили. Поэтому и ждал уточку в условленном месте. А мы, экие умники, давай на него ярлыки навешивать.
  После ужина, лежа в избушке с закрытыми глазами на дощатых нарах, я мысленно восстанавливал картину любовного свидания и всё пытался разобраться: кому все же я больше завидовал в те минуты: ему или ей. В тот вечер я провалился в  сон, так и не решив, кому же. А сегодня, спустя три года, знаю точно - я завидовал им обоим, а вместе с ними всем, кто любит и любим, потому что любовь – это чудо, с которым ничто не сравнится.


Подарок тестя






 

Если бы эту историю  мне кто-то рассказал, я бы точно не поверил, расценив, что она  из репертуара барона Мюнхаузена. А так, как говорится, есть свидетели.
В тот февральский день  на небесах, наверное,  забыли прикрыть заслонку и ветер, вырвавшийся на волю, гнал поземку через все Онежское озеро. Сначала это были робкие языки,  появлявшиеся то в одном месте, то в другом, но вскоре белая река разлилась до самого горизонта, и берег исчез в белесой дымке. Трое моих приятелей, спрятавшись под накидки химзащиты, превратились в странных нахохлившихся птиц, однако, несмотря на непогоду, домой не собирались, продолжали старательно блеснить, раз за разом взмахивая то одной рукой, то другой. И, как нередко уже бывало, с ухудшением погоды, начался клев.
Вытаскивая очередного серебристого красавца, я краем глаза следил за друзьями и видел, что Толян долго выуживал что-то приличное, а потом, стоя на коленях,  ремонтировал удочку.
 Спустя часа полтора,  за коллективным чаепитием с традиционными рыбацкими тостами, мы узнали, как ему не повезло.
Тут нужно сделать маленькое отступление.  Приобщил Толяна к сиговой рыбалке на Онежском озере его тесть. И хотя семейная жизнь со временем у молодых не заладилась и все закончилось разводом, хорошие отношения с отцом  бывшей жены, как это не покажется странным, у Толяна сохранились.  Когда же у старика начали сдавать ноги, он подарил своему бывшему зятю все свои снасти вместе с самой уловистой блесной из какого-то особого металла. Толян берег ее как зеницу ока, другим показывал редко, да и то, не выпуская из рук.
И вот не уберег. Вытащив сига почти на два килограмма, он в азарте не заметил, что ветер захлестнул  леску  на острую грань металлического шарабана.  Это стало понятно слишком поздно, когда блесна ушла на дно, увлекая за собой больше десяти метров обрезанной лески.
Как мы не утешали друга, видно было, что он сильно расстроен.
Прошло три дня. Мой сосед, прослышав о нашем хорошем улове и зная, про мои отгулы, пригласил сьездить на рыбалку посреди недели. Понятное дело, уговаривать долго не пришлось.
Солнце еще только разукрашивало  розовыми красками восток, а мы уже были у цели. Увы, за два дня метель спрятала все следы предыдущей рыбалки, и точно определить, где нам повезло с сигами, было невозможно. Перед нами расстилалось девственно белое поле, измеряемое во все стороны километрами. Правда, небольшая привязка все-таки имелась: в прошлый раз мы сидели, не доходя метров двести до торосов.
Как обычно, одну лунку я сделал рядом, а другую метрах в шести. Правой рукой поддергивал блесну вертикально, а левой горизонтально.
И вот, когда пора уже была  чаевничать, мне показалось, что на дальней удочке, кто-то сидит. Такое случалось не раз, блесна засечет небольшого ерша, и потом таскаешь его бедного взад  вперед. Но в руке была самая легкая удочка из пенопласта,  и даже малюсенького ерша я  всегда чувствовал.
  Так и не поняв до конца, что  за микроба там прицепилась, пошел к лунке. Вытащив метров пять лески, я все еще пребывал в сомнении, однако вес слегка увеличился и я окончательно понял, кто-то пойман. Этим кто-то оказался большой моток чужой лески, намотанный на мою блесну. Я еще не пришел в себя  от увиденного, как вдруг за мотком из лунки появилась сиговая блесна. Во дела! В таком море-океане с глубины, где пятиэтажный дом скроется  вместе с антеннами , выудить блесну размером в два спичечных коробка…да это же чудеса  самые настоящие! Однако настоящие чудеса были впереди – рассматривая блесну, я вдруг увидел самодельную застежку особой конструкции, которую придумал в прошлом году Толян. Нет, в это поверить было просто невозможно! Знаменитая блесна толяниного тестя возвратилась с того света!
Меня обуревало желание тут же поделиться с друзьями невероятным событием, но в последний момент все же сдержался. У меня уже созрел план…
 Когда  через пару дней после моего необычного улова мы своей компанией сидели в сауне, я специально завел разговор о блеснах, вскользь заметив, что решил сделать такую же, как была у Таляна. Рана еще кровоточила, и Толян тут же категорически возразил, что такую блесну повторить невозможно. Мол, тесть ее сделал давно из какого-то специального  металла, который привозили шведы во время наладки оборудования на бумкомбинате. Но я стоял на своем, и в конце концов тайный план осуществился – мы поспорили. Судей искать не приходилось, два наших друга готовы были выступить в качестве  экспертов. На кону была коробка пива.
В назначенный день я пришел с блесной. Толян демонстративно не хотел на нее смотреть, ожидая, что судьи сразу подтвердят его правоту. Однако те вертели блесну и так, и эдак, а на лицах можно было прочесть неподдельный интерес. Да, заметили они, и обводы такие же, и крючок припаян точно также и сплав, напоминающий мельхиор, кажется такой  же. Толян взял протянутую ему блесну со  снисходительной небрежностью и тут же вернул, коротко бросив – да она с той рядом не лежала. Мне стоило больших трудов сохранить серьезное даже слегка обиженное выражение лица. Я снова апеллировал к судьям, доказывая, что копия один к одному. Те в свою очередь начали давить на Толяна и тот, наконец, надев очки, начал рассматривать свою старую знакомую по-настоящему.
Вот сейчас наступило самое интересное. Лицо его менялось по мере того, как он проводил пальцем по изгибам блесны, подносил   ее к самому носу, и могло показаться, что он уже не рассматривает подарок тестя, а  нюхает и даже собирается  попробовать  на зуб.
Наконец, он не выдержал и очумелыми глазами уставился на меня. Ну и видок у него был!
С таким выражением лица в сумасшедший дом можно устраиваться безо всяких рекомендаций. Хотя, кто на его месте выглядел бы иначе…
Ну, а спор – дело святое. Мы выпили пиво в той же  сауне где заключали пари, вспомнив добрым словом тестя Толяна, госпожу Фортуну и барона Мюнхаузена, которому. может быть, и зря не верят.

 

 


ГЛОТОК ВОЛИ






 

Иногда мы бываем несправедливы к своей памяти. Начинаем вдруг искать в ней что-то, как нам кажется, очень важное и, не найдя, сетуем на свой «архив», упрекая в плохой работе. Напрасно. Все самое главное, все, что любило наше сердце и чем страдала душа, мы никогда не забываем. Воистину нельзя забыть незабываемое.
Вот и у меня сохранился светлый весенний день из раннего детства, когда открылось в этом мире настоящее чудо. Может быть это был знак Божий, но именно в день Пасхи я впервые увидел цветок, заставивший встрепенуться душу.
В те минуты, мне кажется, приоткрылась волшебная дверь, за которой, уже взрослея, посчастливилось узнать целую страну по имени Красота.
Не решаясь сорвать чудесный цветок, я сначала стал перед ним на колени, а потом и вовсе лег на живот, придвинув лицо почти вплотную, чтобы лучше его разглядеть. Из песка, раздвинув сосновые хвоинки, пробился на белый свет и смотрел в небо удивительный фиолетово-лиловый колокольчик на невысокой ножке, покрытой нежным пушком. Те немногие цветы, которые я уже знал, тоже были красивыми, но не такими. Мне показалось, что я нашел Аленький цветочек из сказки, которую читала мне мама.
Не помню, сорвал я его или нет - спасибо тебе за это, память - одно лишь знаю точно: он со мной до сих пор, этот лесной тюльпан. И хотя всю взрослую жизнь я живу на севере, где почти не растет когда-то поразивший меня цветок сон-травы, именно с того дня я каждый год с нетерпением жду прихода весны, которая приносит нам первоцветы, синеву неба, пение птиц, а мне еще и тайную надежду на встречу с детством.
Последние семнадцать лет из года в год выхожу в отпуск в конце апреля. С друзьями, а чаще один, навьюченный неподъемным рюкзаком, биноклем и фотоаппаратом, пробираюсь по осевшему, но еще глубокому снегу в лесной дом на берегу заветного озера. Штурмую нелегкую дорогу, чтобы глотнуть нет, не свободы, а воли - Боже, какое сладкое слово - и, чтобы встретить весну, к которой так не равнодушна моя душа.
Что за счастье остаться наедине с не оскверненной природой не на день, не на два, а на целый месяц! Ты избавляешься от кабалы стрелок циферблата, давно превративших твою жизнь в легкую истерику с постоянным страхом что-то или куда-то не успеть. Твои органы чувств просыпаются от городской спячки и ты наслаждаешься хмельными запахами лопнувших почек, оттаявшей земли и разогретого соснового бора. В ушах звучит странная музыка тишины, а глазам не оторваться от золотистого облака, сопровождающего заходящее солнце, будто ему хочется подсмотреть, где же солнце будет коротать ночь. А чуть позже угомонившая всех ночь подарит тебе никем не разгаданное звездное небо, которое отодвигает все суетное и приближает к счастливому состоянию смирения и покоя.
Однажды утром я стоял у окна и пытался через стекло в бинокль разглядеть расфуфыренного краснобрового тетерева, усевшегося почему-то прямо в высокий ивовый куст с «котиками», готовыми не сегодня завтра одеться в свой желтый нежный пушок. Когда я опустил бинокль - через окно смотреть в него дело пустое - увидел небольшую пичужку, летящую прямо к дому. И хотя мне известны почти все местные птахи, сразу определить, кто это, не удалось, потому что не было видно птичку сбоку, она приближалась быстро увеличивающейся трепещущей точкой. В последнее мгновенье уже перед самым окном она круто взмыла, и я босиком, не обуваясь, бросился к двери: мне покозалось что это была прилетевшая с юга ласточка.
Не знаю, в какие века и в это ли тысячелетие родился союз веселой щебетуньи с человеком и кто первым потянулся к дружбе, хотя это и не важно. Главное, что есть испытанная временем поразительная любовь человека к маленькому крылатому созданию и не менее поразительная безоглядная доверчивость птицы к существу, от которого многие стараются держаться подальше.
Первая встреча с ласточкой весной всегда большая радость. И, когда, выскочив из дома, я отчетливо увидел стремительные виражи вернувшейся к родному гнезду ласточки-касатки, я понял, настоящую весну приносят именно эти божьи птички, любимые и взрослыми, и детьми.
Мой лесной дом забрался на высокую гору и смотрит на озеро почти всеми своими окнами. Смотрит с высоты, но не свысока, потому что в той местности главенствует озеро, ему подчинено все: и рельеф, напоминающий чашу гигантского стадиона, и ручьи, собирающие воду для озера со всей округи, и почти девственные леса, сбегающие зелеными волнами к самым прибрежным камышам.
И какая бы звонкая весна не гуляла по берегам, если озеро еще покоится под ледяным панцирем, если оно не вскрылось, все, кто живет на его берегах, если и радуется, веселится то в полсилы, как дети рядом со спящим отцом.
Но вот наступает самый главный день, и крепкий, почти штормовой ветер начинает взламывать давно почерневший, потерявший свою прочность лед, сгоняя его к одному берегу и открывая живую воду. Вот где, оказывается, праздник весны, вот где ее главный аккорд - взъерошенная ветром первая рябь на воде. Этот клочок проснувшегося озера всколыхнет душу и оживит многие картины, связанные с водой, с лодкой, волнами, удочкой, и я, будто стесняясь, что кто-то подслушает, одними губами шепчу: «Озеро, здравствуй!».
А еще через несколько часов, когда лед все дальше и дальше будет отодвигаться под напором растущих на просторе волн, раздастся первый в этом году крик только что прилетевшей с юга гагары. Этот ликующий, уходящий в небо крик чернозобой гагары, наверное, и, есть сигнал всем, кто бегает, прыгает, ползает и просто растет на берегах озера: просыпайтесь, весна пришла. Однако в это время бывает и немного грустно, как бывает грустно в конце любого праздника. Ну, что ж, зима, прощай, я буду вспоминать тебя и снова ждать встречи.


Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЖИЗНЬ!






 

Это было невероятно. Прямо из-за ближайших кустов, уже побуревших от первых заморозков, вдруг появился огромный неправдоподобно белый нос морского корабля, украшенный будто серьгой разлапистым якорем. С каждой минутой судно продвигалось все дальше, закрывая собой угрюмые еловые гривы - главные достопримечательности местного пейзажа. От того, что сознание отказывалось верить, будто корабль может плыть по суше, создавалась полная иллюзия, что началось какое - то странное театральное действо и белый корабль - не что иное, как циклопического размера декорация, которую тащат за веревку рабочие сцены.
Приятель, к которому Виктор Палыч приехал в гости, много раз видел, как проводят по Беломорканалу морские суда. Сейчас он весело что-то говорил, раз за разом поглядывая на гостя, ожидая прочесть на его лице то, что сам испытал, впервые увидев это необычное почти сказочное зрелище. Но вместо ожидаемого удивления он вдруг заметил, что Виктор Палыч побледнел и начал дрожащей рукой ослаблять галстук.
На все вопросы - что случилось - гость одними губами отвечал: потом, потом.
И только спустя полчаса, уже по дороге в поселок Виктор Палыч начал рассказывать.
Года три тому назад его - уже лысеющего от всех радостей жизни инженера отдела капитального строительства, профком в день рождения наградил, как было торжественно объявлено, почетной грамотой и ценным подарком - набором снастей для зимней рыбалки. Ценности во всей этой коробке, перевязанной глуповатой розовой лентой, было с гулькин нос, а вот подвох он почувствовал - казначей профкома, отвергнутая когда-то им дама, пыталась уесть Виктора Палыча, намекая на отсутствие у него мужского начала. Отчасти она была права, потому что все эти охоты и рыбалки, посиделки с коньяком за преферансом и прочие мужские забавы ему были не нужны. У него была своя, можно сказать, интимная страсть, о которой он старался не распространяться, чтобы избежать насмешек окружающих: еще со школьных лет он собирал коллекцию спортивных значков и она забирала все его свободное время.
Коробку с рыбацкими причиндалами и упреком казначейши Виктор Палыч решил подарить племяннику и забыть о ней раз и навсегда. Однако выполнить задуманное не успел. Через пару дней к нему зашел сосед по лестничной клетке и уговорил поехать на рыбалку на Онежское озеро, потому как его приятель занемог, а по одному на Онего никто не ездит - там всякое может случиться. И сегодня Виктор Палыч не смог бы признаться себе, что укол обиженной им женщины все же достиг цели, ничто другое не заставило бы его решиться на столь опрометчивый во всех отношениях шаг.
Опрометчивый это еще мягко сказано, когда в четыре часа утра его заторможенное сознание начал терзать звонок будильника, и наконец до него дошло, на что его черт дернул вчера согласиться, он костерил себя похлеще, чем подвыпивший сосед жену, случайно опрокинувшую бутылку пива.
Как он собрался и как они ехали в темноте сто с лишним километров он почти не помнил. Ощущение реального мира появилось только на берегу озера, когда, выйдя из машины, он вдохнул свежего морозного воздуха и увидел то, чего кажется не видел никогда в жизни.
Маленькую деревеньку из десятка домов, разбежавшихся по склону высокого холма, словно стайка серых куропаток, накрыл роскошный звездный купол, соединявшийся с землей где-то далеко внизу, намного ниже привычной линии горизонта. Такой сказочной небесной сферы, с яркими звездами не только над головой, но и почти под ногами Виктору Палычу видеть не доводилось.. Весенний наст, отражавший своими крошечными льдинками таинственное, струящееся из космоса свечение, создавал удивительную картину заколдованного мира с безмятежно спящими домами, звездным небом и неземной тишиной.
Но это радостно-мажорная нота быстро улетучилась, как только они вышли на лед. Днем солнце уже порядком набирало силу, и везде особенно у трещин было много воды. Эти огромные лужи были не глубокими, однако корка молодого льда, нараставшего за ночь, не выдерживала и ноги, обутые в безразмерные чулки химзащиты, раз за разом проваливались, отчего лоб уже через сотню метров стал мокрым. А впереди еще ждало -об этом страшно было и подумать – без малого пять километров .
Помянув недобрым словом себя, злопамятную казначейшу и соседа, совратившего с пути истинного, Виктор Палыч через какое - то время оглянулся назад, с тайной надеждой убедиться, что они уже прилично отмахали и деревенька осталась далеко позади, однако дома, подкрашенные розовыми красками набиравшего силу восхода, оказались совсем рядом и он был готов в очередной раз чертыхнуться, как вдруг увидел, что от крайнего дома отделилась черная точка и покатила в их сторону.
Оставшийся путь они преодолевали втроем. Черныш, так звали догнавшую их остроухую лайку, оказывается был хорошо знаком не только компаньону, но и всем рыбакам, гонявшимся с блесной за сигами в этих местах. Пес всегда сопровождал выходивших на лед людей, рассчитывая на угощение во время коллективных трапез . После выпитого из нержавеющих фляжек, рыбацкие души оттаивали, их всякий раз переполняла любовь ко всему на белом свете и они, соревнуясь в щедрости, готовы были отдать лучший кусок смышленому, а главное удивительно верному Чернышу, уходившему на весь день вместе с рыбаками, даже когда на озере уже с утра по -настоящему мело. И сегодня, будучи уверенным, что ему хоть маленько да отколется, Черныш весело бежал впереди по застекленным лужам, беззаботно разбрасывая свои гавканья то влево, то вправо, но больше всего, казалось, он приветствовал уже поднимавшееся над горизонтом отдохнувшее за ночь солнце .
Первые два часа Виктор Палыч как прилежный ученик выполнял все наставления своего напарника, но вскоре понял, что рыбалка все же дело не его, и перебираться в шарабан из своих привычных глубин у сигов нет ни малейшего желания. Бросив удочки, он расстегнул полушубок, снял шапку и, подставив солнцу, как любил говорить, морду лица, попытался насладиться редкостным по красоте весенним денечком. Но тут, будто почувствовав, что один из рыбаков предался безделью, с явным желанием познакомиться с ним поближе, а заодно проверить его способность делиться колбасой, пожаловал Черныш, и, не раздумывая, сунул свою уже отмеченную сединой голову прямо на колени .
Виктору Палычу ничего не оставалось делать как запустить пальцы в роскошный загривок хитреца и лезть в шарабан за угощением. Ну и плутяга ты, братец, ну и сукин сын приговаривал он, почесывая млеющего от удовольствия Черныша. В ответ тот помахивал закрученным в тугой крендель хвостом, сильнее прижимался к ногам рыбака, да поглядывал маленькими как у медведя глазками в сторону пакета с бутербродами. А еще говорят, собаки сама честность, корил Виктор Палыч Черныша нарочито сердитым голосом . Жулик ты, да еще какой, таких как ты поискать надо, впрочем, скажу я тебе по секрету, нашему брату в этом деле все же нет равных . Обманываем мы друг друга на каждом шагу, да еще наивно верим будто чужие обманы , видны, а наши остаются незамеченными.
Черныш, заморив червячка, казалось внимательно слушал откровения человека, на самом же деле он поглядывал в сторону дальних торосов, из-за которых должен был появиться третий член компании, уходивший на поиск рыбы. Солнце было уже высоко, дело шло к обеду, а уж это время Черныш нутром чуял.
И действительно, вскоре на сдвинутых шарабанах появилась рыбацкая скатерть самобранка с колбаской, лучком, шматком сала, термосом в войлочном футляре и вместительной фляжкой.
Однако даже первый тост произнести они не успели - Виктор Палыч, нарезая хлеб, поинтересовался, с чего бы это сидевшая невдалеке компания рыбаков, вдруг резво побежала в сторону берега. Напарник, подняв голову, тревожно выдохнул - ледокол, мать его ... и начал все скидывать обратно в шарабан.
Сначала Виктор Палыч не мог взять в толк, к чему такая срочная эвакуация, но и без подсказки быстро понял: ледокол, открывавший навигацию на озере, отрезал им путь на берег. Обойти же водную преграду шансов не было : влево полсотни верст, а вправо и того больше. Забросив шарабаны за спину и подхватив ледобуры, они то же взяли с места в карьер.
Казалось, что у них есть небольшой запас времени и все обойдется малым потом. Но это только казалось. В первой же луже Виктор Палыч поскользнулся и грохнулся так, что шапка отлетела в сторону. Пришлось сбавить обороты.
Напарник был помоложе и потренированнее, ему этот марш - бросок давался легче, а вот Виктор Палыч понял, что влип не на шутку. Уже через десять минут не только лицо, но и вся спина стала мокрой от пота. Он распахнул на ходу полушубок, который сегодня оказался так некстати, стащил шарф, однако все равно дышать было трудно, он хватал воздух открытым ртом, а сердце, не справляясь с такой нагрузкой, легким жжением за грудиной уже напоминало о себе.
В последнее время Виктор Палыч убедился, что такое гены: так же как и отец, к сорока годам он «подхватил» грудную жабу, и то, что у современных эскулапов это называется стенокардией, ничего не меняло. О былой прыти надо было забывать раз и навсегда.
Видя, как трудно Виктору Палычу дается гонка, напарник старался его подбодрить всякими шутками - прибаутками, наконец отобрал у него ледобур и, прибавив скорости, крикнул, что постарается тормознуть ледокол.
Уже вторая таблетка нитроглицерина растаяла под языком, а боль в груди только нарастала. Превозмогая ее, он старался не сбавлять ход, однако ватные ноги не слушались, он раз за разом терял равновесие пока не упал на колени. Стоя на четвереньках, сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, Виктор Палыч смотрел на равнодушный корабль, отрезавший путь на берег, и силился понять, почему капитан не застопорит машину. Ему казалось, что он даже видит человека на палубе, смотрящего на него в бинокль, как на ползущую по льду букашку. А капитан, наверное, решил, что отставший рыбак лишку принял на грудь, и ему для полного кайфа не хватает только музыки. И тут над бескрайними просторами озера, разомлевшего под весенними лучами солнца, из мощных судовых динамиков раздались звуки популярной в те годы песни « Я люблю тебя, жизнь». Виктору Палычу эта песня никогда не нравилась. Даже проникновенный голос любимого в народе певца не мог избавить его от ощущения какой - то фальши, спрятанной в нарочито бодрых словах. Сегодня нелюбимая песня, видимо, решила расквитаться и доконать его окончательно.
Уже ничего не видя перед собой, он продолжал идти наперерез ледоколу, а сумеречное сознание раз за разом воскрешало в памяти предупреждение знакомого кардиолога: с твоим сердцем, Виктор, шутить нельзя, заболело - сразу же тормози, иначе можно инфаркт схлопотать.
Тем временем нос уже совсем близкого корабля неумолимо продвигался все дальше, закрывая собой знакомую деревеньку и Черныша, катившего также резво как и утром только в обратном направлении.
И вот, когда ледокол окончательно выиграл эту странную гонку, сотворив на пути бедолаги целую речку с плавающими льдинами, судно великодушно остановилось.
Виктор Палыч, без шапки, со слипшимися от пота волосами почти в бессознательном состоянии приближался к ледоколу, и чем ближе он подходил, тем тяжелее давались ему последние метры. Не забери у него напарник шарабан, он точно не дотянул бы. А так доплелся еще до ближайших торосов, где не было воды на льду, и только там рухнул навзничь как подкошенный. Он лежал с закрытыми глазами в полной прострации не в силах ответить на вопросы встревоженного товарища, и только гул судового двигателя, работавшего уже на полную мощность, тонкой ниточкой связывал его с окружавшей действительностью.
Очнулся Виктор Палыч от того, что на его лицо кто-то начал кидать снег. Он открыл глаза и замер от удивления. Во всю светило щедрое апрельское солнце, а в воздухе откуда-то с бесконечных высот опускались такие крупные хлопья снега, какие рождаются только в весеннем небе. Снежных парашютов становилось все больше и больше, они все чаще опускались на глаза, мешая смотреть, но Виктор Палыч не мог оторваться от этой фантастической картины. Сердце уже успокоилось, силы потихоньку начали возвращаться, он лежал, слизывая языком прохладные капли растаявшего снега, и смотрел, смотрел в небо, где по воле невидимого колдуна рождалась эта снежная феерия. Наконец снежный заряд начал слабеть, в небе появилось больше голубизны, и тут Виктор Палыч увидел прямо над собой белую чайку. Она грациозно махала крыльями среди белых снежинок и казалась огромной бабочкой.
От голубого весеннего неба с тысячами и тысячами снежинок, от этой сказочной белой птицы, уже прилетевшей из теплых краев, от того, что злоключение с ледоколом уже позади и не надо больше рвать сердце , душа Виктора Палыча переполнилась радостью, он улыбнулся и, не отдавая себе отчета, одними губами прошептал: - я люблю тебя, жизнь!


У Ш А С Т И К






 

О том, что совсем рядом с моим лесным домом, всего-то метрах в двухстах, пируют медведи, я узнал совершенно случайно.
             Помню, в то утро я отправился по грибы в дальний конец озера. Раз за разом, тихонько опуская весла в воду, я плыл на своей старенькой лодке вдоль берега, наслаждаясь чудесным утром ранней осени, с уже загустевшим туманом над водой,  с первыми золотыми прядями в кронах прибрежных берез и ласточками в небе, ставящими свое чадо на крыло. За четверть века всё это я видел перевидел, наверное, тысячу раз, но  красотой еще никто не пресытился, и я глазел и глазел, прикрыв немного веки, спасаясь от лучей запутавшегося в кустах яркого золотого диска.
            Сразу за мыском, на котором находилось деревенское кладбище, ставшее теперь еще и кладбищем вековых деревьев, падавших на могилы некогда живших здесь людей, росла черемуха. Проплывая мимо, я всегда любовался ее необычной шаровидной кроной, будто ее подстригал и холил неведомый садовник. В тот раз на ветке черемухи шевельнулась какая-то птица. Глянув в ту сторону, машинально отметил, это моя хорошая знакомая - местная ворона, давным - давно построившая гнездо на кладбищенской сосне и на правах хозяйки патрулировавшая все окрестности озера. Взгляд не задерживаясь, снова заскользил по прибрежным зарослям.
            В сладкой полудреме проплыл еще метров сто, как вдруг снова померещилась в кустах ворона. Пришлось маленько взбодриться, и тут до меня дошло, что никакой новой вороны нет, а перед глазами маячит всё ещё та, первая.  У кладбища, я хоть и взглянул на ворону мельком, все же успел на подсознательном уровне обратить внимание на  какой-то очень уж необычный вид птицы, и сейчас мозг требовал разгадки.
 Вороны - известные хитруньи, мало кто из пернатых может с ними тягаться в сообразительности, но видок этой «каркуши» был слишком уж вороватый. Если бы она тогда не шевельнулась, я бы точно ее не заметил вытянувшуюся вдоль ветки и затаившуюся, почти так же, как затаиваются рябчики, завидев охотника. Прокручивая в голове увиденную картину с подозрительной вороной,  все больше приходил к выводу, что дело тут не чисто. Видимо, я случайно застукал плутовку за каким-то занятием,  которое она явно не хотела рассекречивать.
            На обратном пути, чтобы лучше видеть берег, развернул лодку кормой вперед.
Ворона все еще была на месте, она заблаговременно поднялась с земли и снова затаилась в «шарике». Лодка медленно приближалась, и тут…ну, где же раньше были мои глаза? Прямо у воды, возвышаясь над прибрежной осокой разлапистыми рогами, виднелась лосиная голова. Тут же ударил тошнотворный запах разлагавшейся плоти. Подьехав поближе,  смог рассмотреть, что папоротник, росший в этом месте небольшой куртинкой, весь вытоптан медведем, а туша наполовину сьедена.
Пришлось, перед тем как сойти на берег, постучать веслом о борт, да еще и покричать. Для встречи с косолапым его «закусочная» - не самое лучшее место. Со своей добычей никто просто так не расстается, что уж говорить о хозяине тайги…
Осмотрев внимательно место и подходы, протоптанные с разных сторон в густом малиннике,  понял, этот лось – «общественное достояние», к нему наведывается не один мишка. На нескольких  ольшинах обнаружились даже следы маленьких коготков, уходивших высоко в верх. Видимо, трапезу медведицы с малышами прерывал приход более крупного зверя, и мамаша давала команду медвежатам забираться на деревья от греха подальше. А то, что здесь побывал и самый главный топтыгин, сомневаться не приходилось, достаточно было взглянуть на его следы, величиной с шапку.
            Всё для меня становилось понятным, кроме одного – что случилось с быком? Браконьерство исключалось, рядом с домом, едва ли кто-то рискнул бы заняться таким грязным делом. Не похоже было и на то, что крупного лося,  в  расцвете сил, мог завалить медведь, да и опять же, запахи жилья, хлопанье дверей невдалеке…Однако трагедия была налицо – могучий зверь не дожил до свадебного гона совсем немного, и теперь по законам природы достался санитарам леса,  способным за три версты учуять запах тлена.
            Случись эта находка годков на пять раньше, я бы тут же начал мастерить лабаз для засидки. Это же такой фарт для охотника, найти готовую приваду да еще рядом с домом. Но… всему свое время. Однажды жизнь леса я увидел совсем по-другому и навсегда зачехлил ружье.
Сходив за проволокой, привязал голову лося к дереву, чтобы не лишиться трофея – роскошных рогов с десятью отростками на лопатах.
А после ужина  просидел на крыльце дома до полной темноты, навострив уши в сторону кладбища, прислушиваясь к каждому звуку, и порой мне казалось, что там слышна медвежья возня и даже чавканье. Хотя, в тот вечер всё это мне могло и  показаться.
Уже перед сном, лежа в постели, мысленно рисовал картину медвежьего подхода к лосю. Косолапые только с виду такие грузные и неуклюжие, это только кажется, что под ними сучки должны трещать, как под нашими сапогами. К лосиной туше Михайло подойдет бесшумно, как привидение. И чем ближе будет подходить, тем больше будет осторожничать и принюхиваться. Казалось бы, с его-то силенкой! Ан нет, и он – хозяин тайги, знает - осторожные живут дольше.   
 И еще я думал в эти минуты, что не один медведь принюхивается и прислушивается в малиннике. Многие лесные обитатели уже знают о погибшем лосе и надеются пожировать на дармовщинку. Не каждый  день судьба подбрасывает целую гору  еды! Тут только не зевай, набирайся терпения и жди своей очереди за более сильным. Хоть понемногу, но всем достанется: и зверям, и птицам, всем, кто не брезгует подобным деликатесом.
 Невольно подумалось, а случись что-нибудь похожее у нас, «гомо сапиенсов»?  Небось, тут же находка была бы приватизирована, выставлена охрана, и остальным оставалось бы только облизываться, стоя на удалении, а то еще и выкрикивать «приятного аппетита» приватизатору, обладателю большого следа и больших зубов.
Получается, что дикая природа живет по более честным правилам. Но не будем пессимистами, не всё так мрачно. Иногда и мы бываем на высоте, и мы, презрев личную выгоду и корысть, порой совершаем поступки, которые приближают нас к Богу, и за которые нам люди дарят светлые улыбки и крепко жмут руку. И мы в эти минуты просветленные и счастливые жмем им руки, вдруг осознав, как много на земле хороших людей с открытым взглядом и распахнутым сердцем!  И все же… такие «добродетели» как коварство, подлость, обман, увы, это – тоже наше.
Назавтра утром я должен был возвращаться в город и только через три дня смог вернуться. Не откладывая, вооружившись биноклем, устроил наблюдательный пункт прямо в лодке, выглядывая из-за кладбищенского мыска.
Вечерело. Низкие облака, готовые вот-вот заморосить теплым грибным дождем, до срока погасили зарю на западе, и сумерки темно-серой вуалью легли на берега озера.
Я просидел уже часа полтора, но ничего интересного так и не увидел, кроме двух ондатр, проплывших рядом с лодкой миниатюрными буксирами, напоминая своими хвостами остатки оборванного троса.
            Надежда увидеть медведя уже покидала меня, как вдруг ветки кустов зашевелились, и я приник к биноклю. Голова лося стала видна, как на ладони, а рядом пузатенький медвежонок – первогодок с замусоленной мордочкой. Вдруг он встал на задние лапы, держась передними лапами за лосиные рога, и тут я заметил, что у него одно ухо, будто кем-то срезано наискосок. Оно торчало острым треугольничком, как у купированного добермана. «Где ж ты, голубчик потерял полуха,»- спрашивал я мысленно медвежонка, и тот будто догадываясь, что на него смотрят, потер голову лапой, словно хотел на кого-то пожаловаться. «Ладно, ушастик,»- пожалел я малыша, «это не беда – потерять полуха, была бы голова на месте.»
            Почему я назвал этого медвежонка ушастиком, сам не пойму. Как-то сразу само собой выскочило, а потом хоть я и понимал  всю несуразность, переименовывать не стал.
А тут еще появился  другой медвежонок, и чтобы не путаться, ушастик так и остался ушастиком.
            Больше я его не видел. А вскоре «ресторан» «Под черемухой» вовсе закрылся, медведи утащили даже шкуру лося. Остался на месте только привязанный к дереву обглоданный череп с моим трофеем.
            С тех пор прошло, наверное, лет десять, если не больше. Я уже почти забыл о том несчастном лосе, закончившим свою жизнь на берегу лесного озера. Ушастика я тоже вспоминал все реже, слишком много наслоилось новых впечатлений и встреч.
            И все же судьбе было угодно, чтобы наши стежки-дорожки пересеклись еще раз. Случилось это на том же озере теплым майским днем. Мы с московским приятелем, поставив сети, решили еще посмотреть вечерний ток тетеревов, которые каждый год свадебничают за дальним мысом.
            На правах хозяина я сидел на веслах, а гость, откинувшись на корме, балдел от удовольствия, глядя на первозданную красоту окружавшего нас мира и слушая сходивших с ума прилетевших на родину птиц. Действительно, вокруг была такая красота, что даже у меня, считай аборигена, дух захватывало. Да и можно ли вообще спокойно созерцать золотистое предзакатное небо, вымытые зеленые гривы ельников и только что освободившееся от ледяного плена озеро, воды которого, повинуясь какому-то колдуну, замерли огромным зеркалом? В таком расслабленном состоянии мы уже почти обогнули мыс, как вдруг приятель, сидевший лицом по ходу движения, что-то заметил на воде и тут же предположил, что впереди плывет лось. Я налег на весла, и вскоре выяснилось, что это не лось, а медведь! Вот это да! Никогда мне не доводилось видеть такого осторожного зверя, плывущего совсем рядом. Издали случалось, а так, чтобы в нескольких метрах…
            Хозяин тайги, переплывавший загубину в самом узком месте, тоже нас заметил и заработал лапами быстрее, но лодка есть лодка, мы быстро приближались. Понимая, что зверь будет нервничать, решили эскортировать его на расстоянии. 
            Когда между нами оставалось всего метров тридцать, я, глядя через плечо, заметил какую-то асимметрию в торчащей из воды голове, и тут же екнуло сердце: неужели Ушастик?! И точно, вскоре хорошо стало видно, что у медведя одно ухо необычной треугольной формы.
            Мы сопровождали медведя,  держась чуть сзади, метрах в семи, и я пытался знакомца успокаивать, повторяя тихим ласковым голосом - «Ушастик, Ушастик». Но медведь все же нервничал, плыл изо всех сил, со страхом поглядывая на лодку. Он так громко дышал, что можно было подумать, у него не легкие, а кузнечные меха.
 У берега я притормозил лодку, ожидая, что же будет дальше. И вот лапы могучего зверя коснулись дна. Одним рывком он выбросил свое тело из воды на пляжную гальку. В это трудно поверить, но медведь, забыв про опасность, повинуясь инстинкту, тут же стал отряхиваться от воды. Он сделал это потрясающе красиво, создав волновое движение тела от головы до хвоста, разбрасывая брызги во все стороны густым дождем. И только потом, отскочив еще метров на пять, медведь позволил себе оценить своих преследователей. Он молча смотрел на нас, стоя в полоборота, и я радовался за Ушастика. В нем не было ни страха, ни злобы. Перед нами был могучий хозяин леса почти соломенного цвета, удивительно красивый, и только необычное ухо отличало его от тех рекламных, которых сейчас частенько показывают по телевизору.
 И еще помню, меня тогда царапнула мысль -  не дай Бог, чтобы этот зверь когда-нибудь исчез вовсе. Во истину опустеет лес, всё в нем потускнеет и станет пресным, как дистиллированная вода.
           


ГЛУХАРИНЫЕ ЗОРИ






Кому-кому, а глухарю напоминать о свадьбе не надо. В погожие дни марта он уже вовсю вышагивает в районе тока, оставляя на снегу две черты от опущенных крыльев. Может показаться, что лесной петух слишком уж торопится, начиная хороводить задолго до сватовства, но в природе все разумно и всему есть объяснение.
Вот и раннее посещение тока имеет веские причины. Вся территория токовища разделена между глухарями, каждый владеет своим участком. Те, что в середине, более выгодны, потому что сюда любят прилетать глухарки, а на окраине велик риск и не свидеться с невестой. Будь такая ситуация у людей, они непременно начали бы перераспределять участки правдами и неправдами, используя связи, деньги. В этом наш брат хорошо преуспел. Дикая природа порядочнее и честнее, глухари выясняют свои отношения в открытых турнирах. Все начинается с вечера. Лишь только умолкнет лучший вокалист тайги — певчий дрозд, глухарь, не поднимаясь над лесом, лавируя между кронами, стараясь быть незамеченным, прилетит на ток и усядется на толстый сук облюбованного дерева. Бесшумно сесть такой крупной птице трудно, и это единственный случай, когда глухарь вечером выдает себя. Увы, охотники об этом хорошо осведомлены и ходят на "подслух", чтобы уточнить, сколько женихов соберется нынешней весной.
После довольно шумной посадки, будто напуганный хлопаньем собственных крыльев, глухарь надолго замолкает и сидит неподвижно, как изваяние, внимательно ко всему прислушиваясь. Но все спокойно, белесое небо наконец напиталось тёмными красками, отчего в лесу стало еще таинственней, зажглись первые звезды, и вот здесь на пороге весенней ночи глухарь может позволить себе несколько песен. Правда, страсти в них маловато, паузы необычно длинны, все говорит о том, что до настоящих событий еще далеко, это просто разминка, настройка на долгожданное утро. О глухариной песне написаны сотни страниц, и каждый рассказчик, использовав все сравнения и эпитеты, признавался, что передать ее словами невозможно. Видимо, так оно и есть. Однако в любом случае, назвав издаваемые глухарем звуки песней, мы очень и очень преувеличиваем. Весеннее чириканье воробья и то в большей степени песня, чем вокализы глухаря. Первые звуки "тэ-кэ, тэ-кэ", издаваемые с короткими паузами, похожи на постукивание сухими палочками друг о друга, а второе колено, полностью лишающее глухаря слуха, вообще напоминает пульсирующее шипение. Если эти звуки лишить того романтического фона, на котором они рождаются, легко согласиться, что слышна работа какого-то современного прибора. Очевидно, что с такими руладами могучему петуху не приходится тягаться с певчими птахами, но нет худа без добра. Зато и врагам трудно различить, глухарь ли поет, ручей ли журчит или это предрассветный ветерок перебирает густые сосновые лапки. Тут невольно возникает в голове новый рифмованный вариант известной пословицы: "Тише поёшь — дольше живешь". Но свадьба есть свадьба. Трудно претенденту на ладную рыженькую глухарку все время быть благоразумным, да и что это за жених, который не теряет голову? Где, как не перед невестой, показать свою удаль, страсть и бесшабашность? И глухарь все это продемонстрирует, но надо набраться терпения и дождаться утра.
Подкравшаяся ночь помаленьку заворожит и успокоит всех. Глухарь, сидя в середине кроны, подожмет ноги, расслабится весь и будет спать, сунув голову под крыло, точно так же, как это делают все куры, в том числе и домашние.
Быстротечна весенняя ночь в тайге. Как прекрасно сказано у поэта: "Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса..."
Даже в самое глухое время такой ночи кромешной темноты, как на юге, не бывает. Отойди от костра, дай привыкнуть глазам и увидишь звездное небо, так и не побежденное южной тушью. Волшебным куполом опрокинуто оно над землей с чуть-чуть осветленной северной кромкой. Бледно-розовая полоска в этом месте непостижимым образом переходит в тональность мягкой зелени, чтобы еще выше, где-то в районе Полярной звезды, украсить небо большим синим полем.
Трудно понять, что заставляет человека в эти минуты запрокидывать голову и, отрешившись от всего земного, проваливаться своим сознанием в космическую бесконечность. Кто тот колдун, что на время лишает нас тверди под ногами, вознося наши души в другие миры? Как жутко там бывает им и как сладко! Весеннее ночное небо! Нет сил отвести глаза от его световой симфонии, могучими аккордами которой сопровождается рождение еще одного дня.
И думается, дано ли глухарю воспринимать эту сказочную красоту? Давайте не будем торопиться с ответом. Глухарь ведь тоже житель Земли, и звезды в поднебесье для него мерцают точно так же, как и для каждого из нас. Как знать, может быть, у глухаря есть больше оснований усомниться, способен ли человек видеть красоту нашей общей планеты. Ведь порой мы спим до полудня, будто нам не ведомо, что одинаковых рассветов не бывает, что каждое мгновенье раннего утра прекрасно и неповторимо, что никто ни за какие деньги их не сможет нам вернуть… А глухарь своими первыми "тэ-кэ... тэ-кэ" потревожит тишину еще затемно. Редко кто успеет подать голос раньше. Ну, разве что чирок-свистунок мелодичным укороченным посвистом, зовущий уточку, да жутковато-дикий хохот, нет, не филина, а петушка белой куропатки. Вот уж кто по-настоящему может напугать. В сравнении с ним низкие сдвоенные крики филина "бубо-бубо" просто добродушное ворчанье, больше даже успокаивающее, чем нагоняющее страху.
Поначалу паузы между глухариными "тэ-кэ" бывают затяжными. Он как бы сомневается: не слишком ли рано начал? Но вскоре он снова издаст "тэ-кэ", уже более энергично, с каким-то скрытым нетерпением. Потом еще и еще, как бы разгоняясь, разгорячая себя. Одновременно с каждым очередным тэкэньем ступенчато поднимается веерообразный роскошный хвост, трясется поднятая кверху голова, и лесной петух полностью лишается слуха. Как говорится, хоть стреляй ему под ухом. И... стреляют! Глухота длится всего лишь 3-4 секунды, но сколько жизней этих могучих птиц оборвалось именно в эти мгновенья. Сколько их, убитых наповал и полуживых, ломая сучья и доламывая крылья, падало вниз, чтобы, глухо ударившись о еще не оттаявшую землю, стоном отозваться на всем токовище. А может, и на всей земле... С просветлением неба, когда на дальнем болоте торжественно-мажорно протрубят журавли и заведут свое бесконечное бульканье драчуны тетерева, все взрослые глухари токуют горячо, почти без пауз. Накал страсти велик, петух, двигаясь по суку то в одну сторону, то в другую, посылает свою песню в сумерки, и чувствуется, что он полон ожидания. Несомненно, он ждет невесту. Где она? Уже пора прилететь на свидание. Наконец-то послышалось приближающееся "коп-коп", это глухарка на ходу сообщает о себе.
Куда подевалась осторожность глухаря, такая верная спутница его жизни! С шумом петух срывается с дерева и продолжает на земле беспрерывные песни, ускоряя шаги с нарастанием тэканья и останавливаясь во время последнего "глухого" колена. Всегда прячущийся, сейчас он устремляется к пятнам еще не растаявшего снега, чтобы пройтись по ним взад и вперед, демонстрируя желанной глухарке да и соперникам, какой он красавец и галантный кавалер. А для полной гарантии быть замеченным подпрыгивает, сильно хлопая крыльями… И попробуй другой петух, владелец соседнего, ничем не обозначенного участка, проявить дерзость, переступить невидимую черту. Не сдобровать ему.
В прыжке ударятся глухари грудью, начнут рвать перо и бить друг друга крыльями с такой силой, что их потасовки в тихую погоду слышны за полкилометра. Для выяснения победителя иногда достаточно одной-двух минут. Противник ретируется, не заботясь о внешнем виде. Сложив крылья и опустив хвост, преследуемый победителем, бросается наутек, находя спасение на своем участке. Проходит совсем немного времени, и новые песни, еще более страстные, услышат сидящие на деревьях копалухи (так иногда называют глухарок за характерное квохтанье "коп-коп"). Вот одна из них опускается в нескольких метрах от глухаря. Он еще больше заходится, тряся головой, поднятой вверх к сочно порозовевшему небу. Но почему же он не обращает внимания на невесту, может, не видит? О нет! Все он видит прекрасно. Но, как жених, знающий себе цену, петух не торопит события, предоставляя право первой объясниться в чувствах глухарке. И его план полностью удается: глухарка приближается сама... Токование на земле продолжается до отлета глухарок с тока. Трудно сказать, почему глухари тоже не улетают. Казалось бы, надеяться на любовные утехи в это утро уже не приходится, и тем не менее свадьба продолжается. Глухарь, правда, снова вспоминает, что осторожные дольше живут, и взлетает на дерево. В минуты восхода солнца, когда оно огромным малиновым шаром поднимается из-за леса, у глухаря появляется новый прилив энергии, и он снова поет так же страстно, как и на земле.
Это бывают красивейшие мгновенья. Насытив розовыми красками небосвод, солнце, поднявшись из-за леса, сначала золотой кистью коснется только верхушек самых высоких деревьев. И станут лучше видны непревзойденные солисты весенней тайги : зарянка — этакая кроха с рыженьким фартучком на груди, и певчий дрозд — самый невзрачный из всех наших дроздов, но певец редкостный. Пройдет еще несколько мгновений, лучи солнца приблизятся к глухарю, и... произойдет чудо, миру явится птица, от которой трудно оторвать взгляд, столько таинственности в ее облике, столько настоящей первозданной природы Залитая солнцем грудь переливается яркой зеленью, опущенные книзу крылья окрашены в коричневые тона, а угольно-черный хвост, развернутый веером, отмечен белыми пятнышками, бегущими полукругом по самому краю рулевых перьев. Нежные пестринки на сером фоне мягко поднимаются со спины к голове, украшенной большими красными бровями и внушительным клювом, загнутым книзу, точь-в-точь как у беркута.
Красив глухарь, освещенный солнцем. Но услышать его песню становится все сложнее. Большинство обитателей тайги на ногах, и такая притихшая зимой, сейчас она наполняется гомоном. Кого только не услышишь поутру: радостно заливаются зяблики — самоё многочисленное племя пернатых, тинькают непоседы синицы, чуфыкают на середине еще не вскрывшегося озера черныши-тетерева, подают голос облетающие свои гнездовые угодья — всегда парой — гуси-гуменники, барашком блеет бекас, резко напоминает о себе в ручье кряква.
Кипит жизнь вокруг, но вдруг откуда-то издалека появляется необычный звук, ухо сразу ловит его и уже не выпускает. Звук приближается, все нарастает, и вот голоса птиц тонут в гуле современного реактивного самолета, мелким насекомым ползущего высоко в небе. Взгляд как магнитом притягивается к этой букашке, оставляющей за собой слишком прямой для живой природы белесый след. Появляется непреодолимое желание заглянуть внутрь самолета. В эти ранние часы пассажиры, наверное, безмятежно спят, откинув мягкие кресла.
Что снится им? Какие видения тревожат их души? Снится ли хоть кому-нибудь глухариная свадьба, оставшаяся далеко внизу под крылом самолета? Едва ли.
А так хочется, чтобы приснилась.

 
Главная|Новости|Охотугодья|Услуги|Собаководство|Наш адрес|Разное|Контакты

Copyright © 2011 | Сайт охотников и рыболовов Карелии | Все права защищены

Внимание посетителям сайта

Присланные фотографии и статьи не возвращаются, лучшие из них будут размещаться на нашем сайте. Указывайте, пожайлуста, ваши личные данные, а также данные автора снимков, названия фотографий и место съемки.

Рейтинг@Mail.ru