Очерки и рассказы Леонида Вертеля– члена Союза писателей России, страстного охотника и рыбака.


Он приехал в Карелию в семнадцатилетнем возрасте. После окончания технического училища собирал трактора на конвейере Онежского тракторного завода.
Закончив лесохозяйственное отделение Петрозаводского университета, работал лесничим в Беломорском районе. В последствии трудился в системе лесной и деревообрабатывающей промышленности Карелии.
Первые рассказы написал поздно -- в 57 лет. Печатался в журнале «Север», московских журналах: «Природа и охота», «Свет», «Природа и человек».
В 2006 году в издательстве «Карелия» вышел сборник его лирических рассказов " Наш белый свет ". Все произведения Леонида Вертеля проникнуты добротой и лиризмом и могут удовлетворить самого строгого читателя.


НЕПРОЗВУЧАВШИЙ ВЫСТРЕЛ
ТРОФЕЙНАЯ ЩУКА
ЧЕРНЫШ
ЖАЖДА ЖИЗНИ
ВОЛЧЬЕ БОЛОТО
ЖЕМЧУЖНАЯ СВАДЬБА
ПОДВЕШЕНЫЕ ДУШИ
ОСЕННЯЯ ГРУСТЬ
ОНЕЖСКОЕ ЧУДО-ЮДО
ДРЯНЬ ВИСЛОУХАЯ
ЛЮБОВНОЕ СВИДАНИЕ
Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЖИЗНЬ!
УШАСТИК
ГЛУХАРИНЫЕ ЗОРИ
ТРЕЩИНА

              



Непрозвучавший выстрел


Охотничьи рассказы

Об этом случае, произошедшем однажды на охоте с гончей, я собирался рассказать давно, но всякий раз, достав бумагу, так и не решался. Сидя за столом, мысленно выстраивал мозаику того ноябрьского дня, и чем явственнее память раскручивала ленту произошедших событий, тем очевиднее становилось, что и на этот раз ничего не получится -- не хватит духа. Страх заново пережить те драматические минуты, сжимал мое сердце всё сильнее, и я в очередной раз откладывал ручку. Но всему свое время, и этому рассказу тоже…
Самые лучшие дни для охоты с гончей в наших краях – последние дни чернотропа. К этому времени осень, вдоволь накуролесив, наконец-то начинает выдыхаться. Дурные ветры с морей-океанов налетают всё реже. Они уже не тащат с собой бесконечные вереницы отяжелевших от влаги облаков, не треплют кроны деревьев в поисках последних листочков, не гонят на озерах тяжелые волны. Всё к этому времени в природе затихает, успокаивается, и уставшее от бесконечных циклонов небо, наконец-то, начинает подниматься, делая мир светлее и приветливее. И заяц к этому времени становится совсем другим. Он уже полностью вылинял, сделался белым- белым, почти сахарным, и таким заметным, что иногда его хочется даже пожалеть.
Увы, к тому времени, когда я разгреб все дела и выбрался на охоту -- выпал снег. Тут уже впору было пожалеть самого себя, потому как за одну ночь длинноухий превратился на белом покрывале в настоящее привидение.
Но я не отчаивался. Со мной была не кто-нибудь, а сама Доля – прекрасная русская гончая, с которой при всем желании я не мог сравнить ни одну из известных мне собак. Это был не просто мастер своего дела, Доля была настоящим гроссмейстером. Как бы не хитрил длинноухий, какие бы петли, двойки и скидки он не подкидывал собаке, если за дело взялась она – жизненная стежка-дорожка зайца почти всегда заканчивалась в моем рюкзаке.
Хотя, надо отдать должное и зайчишке. Зверь он умный. Это человек его рисует этаким простачком, которого лиса обманывает почем зря. В лесу эволюция поработала основательно, там остались только самые умные. Глупых давно съели.
Доехав до заброшенного карьера, взяв собаку на поводок, решил идти в сторону озера. На нем жили бобры, которые осенью усердно заготавливают пропитание, подгрызая здоровущие осины. Люди частенько вспоминают зубастых дровосеков плохими словами за то, что берега по их вине становятся непролазными, а вот заяц, наверное, говорит им только «спасибочки».
Еще бы, в былые годы он радовался даже случайно найденной обломанной ветке, обгрызая ее до последнего сучка, а тут на тебе, ешь-не хочу. Со временем заяц так приучился к дармовщинке, что не стал утруждать себя далеко уходить от этой скатерти-самобранки. Поест от пуза, наделает хитрых петель и двоек и где-нибудь в укромном месте до вечера на боковую. Вот на такого лежебоку я и рассчитывал.
Однако не успели мы отойти от машины и сотню метров, как встретили заячий след. Он не был свежим, но всё равно это была зацепка, за которую Доля тут же с радостью ухватилась, полагаясь, правда, не столько на нюх, сколько на глазок.
Для тех, кто не знаком с такой охотой, скажу, что собака ищет зайца всегда молча, и только подняв его, тронув с места, у нее внутри срабатывает какой-то тумблер и включается голос. И тогда… О, тогда лесную тишину разорвут такие страстные вопли, такие стоны, что охотника словно током ударит и он на какое-то мгновение оцепенеет. А еще через секунду с выпрыгнувшим из груди сердцем он готов будет сам рвануть следом за собакой. Вот это первое сумасшедшее «ай-яй-яй» и есть квинтэссенция, высшая нота в охоте с гончей. Ни выстрел, ни сам трофей не могут сравниться с внезапным началом горячей погони. Не зря ведь избалованные эстеты, русские помещики, графы и князья почти все были подвержены этой страсти.
Охотничьи рассказыШло время, а в лесу было по-прежнему тихо. Моя солистка голосить не торопилась. Опытный заяц, повидавший всякого на своем веку, старается загадать собаке серьезные загадки, и даже мастеровитому гонцу порой долго приходится разбирать его ребусы. В такие минуты полной тишины человеку остается только ждать и верить в своего четвероногого друга. Помню, как-то приехали ко мне в гости двое охотников из стольного города. Хорошие ребята, почти профи, но по утке, на охоте с гончей оказались впервые.
И вот, когда гончая в сухой морозный день не могла поднять зайца минут сорок, друзья, пошептавшись, решили меня спросить: «А может, она уже набегалась, да где-нибудь под елкой отдыхает?». Вопрос был такой нелепый, что я даже растерялся и не нашелся сразу, что ответить. Пришлось повторить им банальную истину – собака не способна на обман, тем паче на подлость! Увы, это из списка наших «достоинств».
Чтобы скоротать время и отвлечься от нараставшего напряжения, стал наблюдать за длиннохвостыми синицами, компанией перелетавшими с дерева на дерево. Эти птички, их еще называют ополовниками, одни из самых красивых в нашем зимнем лесу.
Чудные птахи, напоминающие комочки ваты с маленькими глазками - бусинками. Присмотревшись, заметил, что вместе с ними кочевало несколько хохлатых синиц. Я стоял не шевелясь, и одна любопытная, со вздернутым хохолком, умудрилась сесть прямо на прислоненное к дереву ружье. И такой у нее задорный был вид, что невольно вспомнилось и другое ее название – гренадерка. Вот уж, точнее не скажешь. И в это время, когда я подглядывал за птицами, где-то далеко у озера раздался еле слышный вой. Сорвав с головы шапку, перехватил дыхание, и точно, со стороны озера снова послышался далекий вой. То, что это была собака, я не сомневался, но почему вой? И тут меня словно подбросило. Капкан! Кто-то поставил капканы на бобра, и моя Доля… Я кинулся на голос с ружьем на перевес, отбрасывая от лица ветки и прося Бога, чтобы дуги не сломали собаке лапу.
До озера оставалось уже не очень далеко, когда ноги мои остановились, потому что загнанное сердце просило пощады. Я мешком повис на каком-то дереве и сквозь туман в глазах совсем рядом увидел заячий след, по которому прошла собака. Но след уходил не к бобровым завалам, а почему-то на заросший молодым березняком мыс. И тут меня обожгла страшная догадка – это не капкан! Я уже знал, что случилось, знал, что стряслось с моей Долей. Подхватив ружье, из последних сил я бросился в сторону мыса, на пожнях которого когда-то деревенские косили сено.
Это потом я отдал должное сообразительности зайца. Перед тем как залечь, косой перешел загубину по тонкому льду, понимая, что для его более тяжелых преследователей молодой лед станет ловушкой. Разрывая куртку, я продирался сквозь березняк, а в голове пульсировало одно и тоже: а ведь здесь недавно не было ни кустика, ни кустика…
Доля провалилась метрах в пятнадцати от берега. Услышав меня, она стала жалобно скулить и пытаться выбраться из полыньи, но лед ломался, и она снова от отчаяния завыла. Никогда в жизни я не попадал в такое безнадежно-беспомощное положение. Не отдавая себе отчета, ступил на лед, но он затрещал, не оставляя надежды. Я метался по берегу, не зная, что предпринять, а Доля, положив передние лапы на лед, продолжала выть. Сколько это продолжалось, я не помню. И в какой-то момент я не выдержал.
Разломав ружье, воткнул патроны с картечью, которые всегда носил для волка, и вскинул стволы. Но глаза отказались мне служить, всё подернулось туманом. В этом тумане я вдруг близко-близко увидел глаза Доли, как будто она сидела со мной рядом на диване… У нее со щенячьего возраста были красивые, будто подведенные глаза, и сейчас они смотрели на меня совсем по-человечески.
Охотничьи рассказыОтбросив ружье, спасаясь от страшной развязки, пошел в глубь леса. Как далеко я успел отойти, не знаю, но в какое-то мгновение развернулся и ломанул обратно. «Дурак, ну и дурак!» -- хлестал я себя. «Где твои мозги раньше были…!»
Однажды хороший знакомый на охоте подстрелил утку. Она упала на воду метрах в двадцати от берега. Стрелок, чтобы не лезть в холодную воду, сходил в лес, срубил несколько тоненьких деревьев, обрубил сучья, кроме одной кроны и, связав их одно за другим в виде длинной сосиски, потихоньку доплавил до утки. Потом, прокручивая «анаконду», захлестнул птицу оставленными ветками и благополучно подтащил трофей к берегу.
Складная шведская ножовка у меня всегда с собой, а капроновых веревочек по старой привычке в каждом кармане. Спилить несколько березок, было делом пяти минут. У первой обрубил ветки только до половины, и положил на лед. К ней привязал полностью обрубленную, потом вторую, и, наконец, гирлянда из четырех березок дотянулась до полыньи.
К этому времени Доля, кажется, еле держалась, выть у нее не было сил. Время от времени она только по-щенячьи скулила. И, когда я, проворачивая гирлянду, стал накрывать собаку ветками, страх охватил меня снова. Мне показалось, что я утоплю ее. Но тут Доля, спасаясь от веток, наседавших на нее, стала лапами подминать их под себя, инстинктивно стараясь оказаться сверху. Потянув свое приспособление, я почувствовал, что тащу вместе с собакой. За ветками было видно плохо, но мне показалось, что несчастная сообразила и помогала себе зубами.
Развязка опустошила меня полностью. Стоя на коленях, я прижимал к себе дрожащую мокрую Долю, всё ещё не веря, что самое страшное уже позади. И, если бы я сказал, что в эти минуты мои глаза были сухие, это было бы не совсем правдой. Тем, кого судьба на жизненных путях-дорогах сводила с этими хвостатыми созданиями, и кто хоть однажды был удостоен их верной бескорыстной любви, ничего объяснять не надо.
В этот день было уже не до охоты. Достав из машины охотничий рог, я протрубил на весь лес радостно и мажорно, благодаря заступника всех лесовиков – Николая Чудотворца за то, что он и на этот раз не оставил в беде охотника и его верного друга. Потом я гнал машину в город, а моя любимица, завернутая в куртку, дремала на заднем сидении и, наверное, досматривала сон про зайца, до которого сегодня так и не удалось добраться.
Тот урок Доля усвоила хорошо и никогда больше опрометчиво на лед не выбегала, чего не скажешь о ее хозяине, который имеет свойство учиться только на своих ошибках. Не раз и не два, благодаря своему легкомыслию и беспечности, попадал он после этого случая в переплет и на охоте, и на рыбалке, а однажды чуть было не утонул на Онего, но об этом уже как-нибудь в другой раз.



              



ТРОФЕЙНАЯ ЩУКА


Охотничьи рассказы

О неблизком лесном озере со сладким для рыбацкого уха названием «Щучье», Павел и Леха знали давно. Известно было друзьям и то, что многие рыбачки мечтали помахать там спиннингом, но слишком далеко озеро находилось от их городка. А, главное, к нему не было никакой дороги, даже захудалого зимника – сплошные леса да болота. Не раз и не два Павел с Лехой склонялись над картой, прикидывая, с какой стороны легче подступиться к этому рыбацкому Эльдорадо. Однако полное бездорожье всякий раз охлаждало рыбацкий пыл и сроки задуманной вылазки в очередной раз откладывались. Туда можно было добраться только на гусеничном БТРе или вертолете. Но о таких вездеходах и «везделетах» друзья могли только мечтать. Неожиданное известие о том, что геофизики, стоявшие в тех местах табором, наловили в «их» озере здоровенных щук, сработало, как допинг, и Павел с Лехой загорелись не на шутку. Всё, едем! И тем же вечером, поставив крест на самых неотложных делах, не обращая внимания на надоевшие упреки своих «супружниц», они принялись упаковывать пропахшие дымом рюкзаки.
Километров тридцать удалось проехать на «Ниве», но, когда лесная дорога уперлась в сгнившую леспромхозовскую лежневку, спешились и двинули дальше на своих двоих, как настоящие первопроходцы. Впереди их ожидал «путь» в виде географического пространства, помеченного на карте сплошными болотами. В другое время от комаров в этих местах им точно бы досталось, но уже подходил к концу сентябрь, и про гнус можно было не вспоминать.
Шли налегке. Однако даже самой необходимой поклажи, хватило, чтобы бесконечно чавкающее под ногами болото с редкими сосновыми островками, позволявшими отдохнуть на сухом месте, прилично их вымотало. Особенно доставалось невысокому Павлу, уже накопившему к своим тридцати небольшое пузцо. Лехе было легче. Будучи долговязым, он вышагивал среди мшистых кочек, поросших багульником, почти элегантно, напоминая чем-то собирающего клюкву журавля.
Одно радовало путешественников, вокруг была дикая нетронутая природа – то, в чем больше всего нуждается душа современного горожанина, всё глубже забирающаяся в виртуальные миры электронных ящиков.
А тут… Ни одного человечка, ни одного звука цивилизации. Красота! Лишь пару раз на привалах подлетали и садились на безопасном удалении любопытствующие таёжные отшельники – вОроны. Видя двух бедолаг с мокрыми от пота лицами, умные птицы не пытались хихикать на своем птичьем языке и не каркали во всё горло, как это любят делать обычные вороны, а как-то сочувственно кронкали, будто понимали, что иногда и двуногих нужно пожалеть. Пока топали, не раз вспомнили знакомого лесника, который на вопрос: «Сколько нужно добираться до озера?», ответил бесхитростно: «Это смотря как идти -- «по твердому» или «по мягкому». Они уже часов пять ломтили «по мягкому», и теперь жалели, что, недооценив болотные хляби, решили прямикнуть. А ведь знали: «Кто прямикует -- тот дома не ночует…»
К счастью, озеро они увидели еще засветло. Рюкзаки на прибрежную траву путешественники сбрасывали уже в густеющих сумерках, потому как вечер был пасмурный, и невидимое солнце скатывалось за горизонт.
Спустя полчаса, вдоволь нахлебавшись чая, друзья усталые, но счастливые с блаженствующими ногами, вызволенными из резинового плена, забрались в спальники. Каждый мысленно строил планы на предстоящую рыбалку, видел почти наяву пятнистых зубастых монстров, заставлявших раз за разом визжать фрикцион катушки, и уже в полной уверенности в завтрашний фарт вспоминали, как сладкую конфетку, неизбывное рыбацкое -- «Куда ей деться!».
Утро выдалось тихим прозрачным и красивым. Поторапливая друг друга, рыбачки, кое-как перекусив, оснастив спиннинги самыми проверенными, самыми уловистыми блеснами, двинули на промысел.
Вода в озере уже давно настыла, августовского тумана не было и в помине. В чистом осеннем воздухе были хорошо видны даже самые дальние берега. Обозрев внушительную панораму озера, рыбачки слегка опечалились. Вся прибрежная зона была завалена деревьями. Охотничьи рассказыЛегко было догадаться, что это натворили зубастые дровосеки. Как говорится, наплодили бобров на свою голову. Подступиться к воде из-за завалов было очень не просто, а уж махать спиннингом, об этом и говорить не приходилось. Вот тебе и нетронутое озеро, вот тебе и Эльдорадо!
Но кто видел унывающих рыбаков? Кто? Поднимите руки. Не тот это народ, не та порода! Уже через несколько минут Леха бодро заявил, что пойдет в обход в дальний конец озера, где к самой воде, судя по карте, примыкало большое болото, и где можно было забрасывать блесны без всякой оглядки. А Павел решил остаться на месте и попробовать покидать блесны-незацепляйки, которые таскал в своем арсенале просто так, на всякий случай.
С тем и разошлись. Однако в незацепляйку веры было мало, и Павел рискнул начать с проверенных любимых вертушек. Увы, тут же две блесны были потеряны. Огромные деревины уходили под водой метров на двадцать и тройники всякий раз с успехом их цепляли. Он уже был в полном отчаянии, когда, отойдя от бивака метров семьдесят, обнаружил причаленный плот, сработанный каким-то рыбаком лет десять назад, а может и раньше. В другом случае Павел не осмелился бы воспользоваться этим подозрительным плавсредством, но сегодня…что тут говорить, это была единственная возможность порыбачить.
Плот из семи осклизлых бревен оказался с норовом. Он соглашался удержать Павла, но при непременном условии: тот должен вести себя, как паинька: не прыгать, не скакать, и находиться в самом центре, где стоял небольшой чурбачок для сидения.
Эх, кабы знать, в какое путешествие заманивают Павла местные черти, не подошел бы к плоту и близко! Но в том-то, наверное, и заключается вся прелесть нашей непредсказуемой жизни, особенно жизни рыбаков и охотников, что не дано никому знать, что нас поджидает за поворотом, и какими подарками собирается одаривать нас судьба. Горькими или сладкими. Павел немного поколебался и оттолкнулся от берега.
Всё произошло, когда он огибал полузатопленную осину. В одном месте шест застрял в илистом дне, и его никак не удавалось вытащить. Еще чуть-чуть и Павел оказался бы в воде, потому что уходивший из-под ног плот и шест тянули его в разные стороны.
Это было дурацкое положение, похожее на то, когда одна нога человека стоит на берегу, а другая находится в лодке. Бедолаге ничего не оставалось, как разжать пальцы. И тут он с ужасом обнаружил, что, распрощавшись с шестом, который был переносной точкой опоры, плот потерял способность удерживать равновесие. От малейшего движения он притапливался, норовя превратиться в подводную лодку. Незадачливый рыбак вынужден был опуститься на четвереньки и ползти в центр плота, отмечая про себя, что стульчик-чурбачок был заодно с шестом и тоже его предал, скатившись в воду.
Уже через минуту до Павла окончательно дошло – ловушка за ним захлопнулась! Глубина в этом месте была приличная, а вода… Он без содрогания не мог вспоминать, как однажды тоже в сентябре, будучи молодым охотником, решил достать подстреленную утку. В азарте, сняв одежку, бросился в воду и тут же вылетел обратно, почувствовав, что залетел в кипяток. Потом уже сообразил, что судорогой свело ногу «кипятком» с почти нулевой температурой.
Звать Леху тоже было бессмысленно. Он на своих длинных ходулях уже был далеко, да и ветер к этому времени проснулся окончательно и во всю трепал кроны еще не сваленных бобрами деревьев, создавая над озером шумовую завесу.
Стоя на четвереньках с мокрыми руками и коленями, Павел по- волчьи оглядывался, пытаясь разобраться, чего еще можно ожидать от этого незапланированного дрейфа. Как назло, ветер дул с берега. Стрельнув глазом в ту сторону, куда плот должно было прибить, несчастный не без радости отметил, что это было самое короткое расстояние. Дуй ветер градусов на десять левее, плот вынесло бы из губы и…О том, что его ждало бы в этом случае, ему не хотелось и думать.
Самое обидное, скорость дрейфа была почти нулевой. Да это и понятно. Какая может быть парусность у полузатопленного плота… Но прошло минут десять, и Павел заметил, что плот пошел быстрее, ветер свое дело делал. А тут еще на помощь пришла память. Однажды по перволедью на Онежском озере он с друзьями промышлял на дальней луде. На берег вечером возвращались подгоняемые свежим напористым ветром. Его легкие алюминевые санки с привязанным сверху шарабаном раз за разом на гладком льду весело обгоняли хозяина и потом, выбрав слабь шнура, с грохотом опрокидывались.
Друзья со своими пластиковыми корытами, подшучивая над ним, ушли далеко вперед, а он все не мог укротить самосвал на полозьях. И вот тогда его осенило. Он оседлал свой шарабан, расстегнул куртку, расправил две полы, как крылья паруса, и промчался все пять километров до самого берега, как сказочный Емеля. Понятное дело, и тут, на плоту, куртка была расстегнута и выставлен парус из двух крыльев.
К этому времени Павел уже маленько освоился и мог позволить себе стоять на коленях. Больше ничего придумать было нельзя, и новоиспеченному шкиперу оставалось только плыть, да любоваться окружавшим его миром.
Даже мокрые колени и глупое положение, в которое он попал, не могли испортить развернувшуюся перед ним картину великолепного солнечного дня золотой осени.
Настоящий листодер в лесу еще не прошел, и все березняки, сбегавшие гривами к самому озеру, старались продемонстрировать ему, единственному в этот момент зрителю, свой роскошный золотой наряд. А тут еще из-за леса появилась лебединая пролетная стая, наполнившая поднебесье голосами, похожими на далекие колокольные звоны, и от плохого настроения у Павла не осталось и следа. Он вдруг понял, что судьба сегодня была к нему не так и жестока, и что ему уже никогда не забыть эту поездку, этот плот, с которым он уже почти сдружился, и это синее небо с белоснежными птицами над головой.
В это время за его спиной раздался сильный всплеск. От неожиданности Павел вздрогнул. Сначала подумал, что это бобер так бултыхнулся. Но быстро сообразил, что зубастик тут не при чем. Зверь он умный и просто так своей шубой рисковать не станет. Щука! От этой догадки сразу похолодело где-то под ложечкой.
Свою серебряную блесну-колебалку, с которой он гонялся только за крупняком, Павел пристегивал дрожащими руками. Все прошлые неприятности и возможные будущие были напрочь забыты и вытеснены рыбацким азартом. В такие минуты обитатель глубин становился главнее всего на свете. Главнее кредитного долга в банке, главнее работы, оставленной в городе, главнее ревнивой «супружницы», которая даже не подозревала, что Павел может изменить ей только с этой, бултыхнувшейся за спиной зубастой щукой.
Охотничьи рассказыПервые два заброса оказались пустыми. А на третий…Все же Бог Троицу любит! Такую поклевку с зацепом не спутаешь. Щука взяла блесну смело и нагло. После подсечки не стала осторожничать, а пошла своим курсом, не обращая внимания на визжащую катушку и все попытки рыбака повернуть ее к плоту. Вот когда до Павла дошло, что такое халявный плот. От малейшего усилия подтянуть рыбину, плот тут же заглублялся бортом, норовя, отправиться к щуке в гости.
Оставалось удерживать спиннинг и сидеть в центре плота. Прошло, наверное, больше часа, когда Павел почувствовал, что щука «наелась». Она еще не была до конца покладистой, но все же пыл свой поумерила. Павел, упершись каблуком в какой-то сучок, начал потихоньку подматывать зубастую поближе. И, когда до плота оставалось чуть больше метра, притопил край плота, чтобы щука оказалась поверх бревен.

Это была не рыбина, нет. Это был настоящий «зверь»! Очутившись в центра плота щука с дурными глазами на долю секунды замерла. Рыбак бросился на добычу, как некогда известный герой Великой Отечественной на амбразуру дота. И тут щука опомнилась… К счастью, она оказалась в канавке между двух бревен. Придавив ее всем своим весом, Павел лихорадочно искал охотничий нож за голенищем сапога, а через секунду широкое лезвие с хрустом вошло в черепную коробку рыбины.
Но лучше бы он этого не делал. Никаких мозгов у зубастой в голове не оказалось. Окровавив бревна, она стала вскидываться, как необъезженный мустанг на ковбойском родео. В какое-то мгновение Павлу показалось, что всё, со щукой не совладать. Однако в последнее мгновение все же удалось ее придавить еще раз. Теперь перед его носом оказалась не голова, а хвост. И тут Павел вспомнил, что любое животное, в том числе и рыба, не способны двигаться, если перебит позвоночник.
Но попробуй на плоту добраться до этого позвоночника! Он видел перед самым носом боковую линию щуки и знал, что она точная проекция позвонков, но только, наверное, с пятой попытки нож добрался до нужного места, и щука окончательно затихла. Победитель еще какое-то время лежал, над поверженным противником, потом, отдышавшись, начал доставать блесну из огромной пасти. И тут выяснилось, что победа не обошлась без жертв. В какой-то момент леска оказалась обрезана ножом, и спиннинг поменялся местами со щукой. Но утопленной снасти было не жаль.
Напротив, по большому счету, это была дань, которую озеро забрало себе по праву. Такого трофея у Павла еще не было. Он дрйфовал на плоту еще часа четыре, и всё это время раз за разом поглядывал на добычу. Щука лежала все так же в канавке между бревен, и отмытая от крови, казалась, живой, готовой снова вступить в борьбу с любым, кто захочет посягнуть на ее жизнь. Спасатель с двумя небольшими щуками за спиной объявился, когда ветер уже стих, и плот, не дотянув до желанного берега самую малость, застрял в зарослях кувшинки.
При виде стоящего на коленях друга, Леха еще издали начал зубоскалить, отпуская остроты по поводу необычного намаза новоиспеченного мусульманина. Но, когда Павел приподнял над плотом голову своего трофея, кореш потерял дар речи. Забагрив плот спиннинговой блесной, он подтягивал его к берегу, а глаза при этом все больше округлялись, словно на плоту была не рыба, а местная русалка.
После ужина Павел от всего пережитого уснуть не мог долго. Он лежал рядом с догоравшим костром и смотрел на звезды, которые по мере угасания вечерней зари, становились всё ярче и ярче. Угли костра, покрытые вуалью пепла, уже едва мерцали в наползавшей со всех сторон темноте. Приближалась еще одна колдовская рыбацкая ночь.
И когда уставший за день рыбак готов был закрыть глаза и пуститься в плавание по реке сновидений, одна из звезд вдруг сорвалась и, прочертив яркий след на небосклоне, упала за горизонт. Загадать желание Павел не успел. Да и чтобы он мог попросить у Судьбы? Счастья? Так он и так счастлив. Леха может подтвердить.



              



Ч Е Р Н Ы Ш


Охотничьи рассказы

Из всех зверей, которых я впервые увидел в цирке, было жалко почему-то только медведей. Тигры и львы, так грозно рычали, раскрывая свои огромные пасти, что весь я сжимался от страха и каждой своей клеточкой был на стороне безумно храброго дрессировщика, зашедшего в  клетку с одним  хлыстом.
А медведи всё делали молча, как-то виновато - безропотно, будто провинившиеся школьники, и даже их кувырки через голову и танцы на задних лапах не вызвали у меня никакого веселья.
Много лет спустя, когда довелось увидеть хозяина тайги на воле без намордника, я очень скоро понял, что он совсем не похож на узников цирка и что это самое красивое животное в наших лесах. Не раз  потом задумывался, почему душа стала так неравнодушна к этому  серьезному зверю, но так до конца и не смог разобраться
Как-то над крышей  своего лесного дома я натянул капроновый шнур для ласточек, чтобы у них была возможность усаживаться всей компанией. Не зря говорят, что всякое доброе дело вознаграждается. Теперь по утрам, просыпаясь, я прислушивался не только к щебету ласточек, но и к музыке, которую издавал натянутый шнур. И, если необычный музыкальный инструмент молчал - это значило, что ветру надоело гонять по небу облака, и он решил где-нибудь в укромном местечке полежать на боку.
В то утро над крышей дома ветер не просто бодрствовал, а неистово играл на необычной однострунной виолончели, заставляя её  петь, стонать и плакать с каким-то цыганским надрывом. Это было что-то новое.
На улице я понял –  все планы отменяются, надо спешить к машине. Она была оставлена из-за колдобин прямо на лесной дороге, и в такую штормягу любая подгнившая сухарина могла испытать на прочность мой драгоценный жигуль.
Ветер крепчал с каждой минутой. Сначала я даже с интересом наблюдал, как  гнутся высокие ели, недовольно размахивая густыми лапами, словно руками. Но когда совсем рядом, подминая под себя молодые деревья, рухнула сухоствольная осина, а спустя какое-то время упала огромная ель, обнажив под корнями многопудовые валуны, мне стало не по себе. Пришлось двинуть на край вырубки и держаться подальше от стены леса.
На  вырубке действительно черт мог ногу сломать. Я шел, преодолевая буераки, оставленные лесорубами, стараясь не сломать свою собственную.
Обойдя в одном месте небольшую куртинку молодых елочек, по счастливой случайности не размячканных тракторами,  глянул вперед и…  в то же мгновение кто-то дал моим ногам команду – «стоп машина»!  Я мог бы поклясться - сознание к этой команде никакого отношения не имело.
 Метрах в тридцати прямо мне на встречу шел, ничего не замечая, черный, как крыло ворона, медведь.
Удивительно, но всякий раз,  внезапно увидев «хозяина тайги», во мне срабатывает какой-то переключатель. В одну секунду всё сразу исчезает.  Остается только этот зверь, забываешь даже куда и зачем шел.
 Не отдавая себе отчета, я сорвал с плеча ружье, но тут же вспомнил, что кроме дробовых патронов с собой ничего нет. Впрочем, если бы и были пулевые заряды, они нужны были бы только для поддержания духа. Когда-то мы с приятелем победили одного косолапого, и с тех пор для меня вопрос охоты на него закрыт раз и навсегда.
Стараясь перекрыть шум леса, я крикнул –  Эй! Куда прешь? Но медведь не среагировал, в прямом смысле он даже ухом не повел. Пришлось рявкнуть во всю глотку, потому что расстояние между нами становилось щекотливым. На этот раз медведь все-таки что-то услышал и остановился. Пытаясь выяснить причину непонятного звука, начал приподниматься на задних лапах, усердно втягивая воздух и стараясь поймать запах. В то мгновение, когда до него дошло, что перед ним человек, он…  Нет, это надо было видеть! Ни один зверь не умеет так складываться пополам, чтобы задние лапы всё ещё шли вперед, а передние уже делали прыжок назад! Впервые увидев такой разворот, поражаешься невероятной  пластике этого массивного животного, напоминающего очертаниями своего близкого родственника Винни Пуха.
Этакого красавца -  черного, лоснящегося, без каких-либо белых галстуков,  раньше мне встречать не приходилось. В наши места он, видимо, откуда-то пришел.
Потом я его встречал еще дважды. Один раз медведь перебежал лесную дорогу, и в зеркало хорошо было видно, как, оказавшись в безопасности, он стал на задние лапы и почти удивленно провожал взглядом удаляющуюся машину, напоминая чем-то незадачливого гаишника.
Еще раз я увидел его на озере жарким июльским днем.  Сидя в старом, уже отжившем свой век челноке, выдолбленном из толстой осины, я тщетно пытался наловить на уху окуней.  Терпение мое заканчивалось, пора было сматывать удочки. Однако тревожила  небольшая угрожающе черная туча, наползавшая как раз со стороны дома, стоявшего на противоположном берегу. В  носу челнока была приличная дыра, и даже средняя волна захлестнула бы его в два счета. Решил отсидеться на луде, прикрытой от ветра длинным мысом.
Туча на самом деле оказалась маленькой, да удаленькой. С её приближением всё живое замерло. Ни одна пичуга не подавала голос, даже листья на деревьях будто оцепенели. Только осина нет нет да и начинала что-то шептать, словно поторапливала обитателей леса быстрее спрятаться.

И действительно, кажется, никогда раньше я не видел такого ливня. Сплошная стена воды, обрушилась с небес абсолютно отвесно. Сначала на поверхности были видны отдельные пузыри, но через минуту озеро напоминало вселенский потоп. Отбросив котелок, которым тщетно пытался вычерпывать воду, я развернул челнок и по-индейски лихорадочно начал грести к спасительному мысу. И тут через завесу дождя я заметил, что с другой стороны на этот же мыс плывет еще кто-то.
Вполне возможно, что берега мы с медведем достигли бы одновременно, но челнок решил затонуть  раньше. В том месте, где он захотел стать подводной лодкой, воды было по грудь. Я потихоньку двигался  к берегу, буксируя за собой музейное плавсредство с плавающими удочками, одновременно наблюдая, как смешно по-собачьи отряхивается на берегу от воды опередивший меня хозяин тайги. К тому времени стена воды ушла чуть дальше, и поднимавшийся в сосновую горку, медведь, освещенный вырвавшимся из-за тучи солнцем, выглядел потрясающе. Это был мой старый знакомый-Черныш. Мокрая шерсть медведя блестела и перекатывалась волнами при каждом его шаге, выдавая скрытую до поры до времени невероятную звериную мощь.
А спустя месяц мне позвонил живший недалеко от тех мест лесник и сообщил, что нашел попавшего в петлю медведя. С его слов я понял, что косолапый погиб уже давно, туша была растащена и сьедена, и догадаться, какой именно зверь попал в петлю,  можно было только по обглоданному черепу и разбросанной вокруг шерсти. Я с тревогой спросил, какого цвета был медведь и услышал то, чего боялся. Неужели Черныш, ёкнуло сердце? Неужели это ему так не повезло в наших местах, и тропа его жизни привела к браконьерской подлянке?
Чувствуя в моём голосе какой-то необычный интерес к случившемуся, лесник сказал, что, если я приеду, он готов показать место, где всё произошло. Но вечером надо было отправляться в командировку, и вопрос о поездке отпал сам собой. Хотя, если бы время у меня даже было, всё равно на место трагедии я не поехал бы. Однажды недалеко от Белого моря мне уже довелось увидеть подобную картину. Память так и не смогла от неё избавиться за все эти годы.
В тот ненастный осенний день я шел краем большого клюквенного болота, как вдруг  ветер донес  какое-то зловоние. Запах был явно разлагавшейся плоти. Любопытствуя, я резко изменил курс, и через полсотни метров остановился придавленный увиденным.
В глубокой свежевырытой воронке, лежало кокое-то грязное почти полностью сьеденное животное, скелет которого  всё ещё был привязан металлическим тросиком  к стоявшей неподалёку сосне. Вокруг валялись сломанные ветки, выдранный мох, куски коры и клочья шерсти, перепачканные содержимым желудка.
Преодолевая тошнотворный запах, я подошел ближе, и вдруг увидел медвежью голову, прикрытую мхом.  Вот кто, оказывается, принял здесь мученическую смерть! Не ведая о масштабах человеческого коварства, косолапый пришел поживиться требухой убитого браконьером лося и попал в петлю, поставленную уже специально на него. А браконьер, загуляв, забыл обо всём на свете, в том числе и про насторожку.
Я смотрел на то, что осталось от зверя, украшающего наш лес, и сердце моё сжималось всё сильнее. Бедолага, попав головой, сумел просунуть поочередно под трос сначала одну, потом другую переднюю лапу и опустить петлю на живот. А вот что делать дальше он не знал.
Легко было догадаться, что несколько дней пленник ревел от отчаяния, залезая на все деревья, до которых мог дотянуться, и которые сейчас стояли без сучьев и коры, напоминая исцарапанные телеграфные столбы. Потом начались муки жажды.  Он рыл землю, чуя  внизу более влажный песок, но вырыть смог себе только могилу.
Со времени гибели Черныша прошло больше года. Вспоминался он всё реже. 
А тут совсем недавно, возвращаясь по тропе в свой лесной дом с утиной охоты, я увидел, что впереди на пожню сел крондшнеп. Чтобы посмотреть на редкого в наших местах кулика с необычно длинным изогнутым клювом, начал подкрадываться. Увы, все мои старания оказались напрасными, крондшнеп за это время сместился почти на другой конец поляны.
Я выпрямился и вдруг увидел …нет, в это нельзя было поверить! Метрах в восьмидесяти от меня на той же пожне в низинке пасся на атаве Черныш! Сомнений не могло быть, его я ни с кем не спутал бы. В лесу был неурожай ягод, и мой старый знакомый  кормился зеленой травой, медленно передвигаясь к тому месту, куда убежал  крондшнеп. Не поднимая головы, он раз за разом с характерным звуком, точно также как лошадь, старательно хрумкал, стараясь хоть как-то насытиться. Я посмотрел чуть левее и вынужден был тут же присесть: рядом с нескошенной куртинкой иван-чая что-то выкапывали два медвежонка! Вот это да! Значит вовсе это и не Черныш, а Чернышка!
Не успел я толком рассмотреть зверей, как услышал звук приближающегося мотоцикла знакомого лесника. Он был еще далековато, а вот два его кобеля уже подлетали с явным желанием оставить меня без штанов. Готовясь к отражению атаки, я  услышал, как коротко рявкнула медведица. А через мгновение медвежья троица уже была в ольшанике, и легко было догадаться, что мамаша уводит малышей в распадок.
Мне же приходилось вертеться, отбиваясь прикладом от лаек, пока, наконец, не появился и сам мотоциклист. Узнав, что здесь были медведи, он поставил собак на след, но вся их злобность куда-то тотчас испарилась. Они подбежали к краю поляны и, поджав хвосты, брехали, как самые обыкновенные дворняги.
Хозяин, не раз хваставший мне, что его породистые лайки, привезенные из какого-то питомника, могут остановить в лесу любого зверя, костерил их сейчас последними словами. В другом случае я тоже не похвалил таких собак, но сегодня они мне всё больше нравились.


              



ЖАЖДА ЖИЗНИ


Охотничьи рассказы

Порой мы становимся свидетелями таких удивительных историй, которые едва ли можно придумать. И остается только разводить руками и соглашаться - да, действительно очевидное невероятно. Весна в том году где-то задержалась и, казалось, без лыж никуда не сунешься до майских праздников. Но в середине апреля обрушилось такое тепло, что снег будто корова языком слизала. Берега озера, на котором мы с другом рыбачили много лет, в одночасье побурели, почернели, обнажив полегшую прошлогоднюю траву, и только белесый лед под лучами уже высоко забиравшегося солнца напоминал о канувшем в Лету белом саване. В эту пору бывают самые удачные рыбалки. В просветленной воде просыпаются всякие жучки-паучки, на них выходит поохотиться рыбная мелочь, за мелочью начинает гоняться крупная, ну, а, за крупняком - наш брат рыбак. Увы, нам почему-то фатально не везло. Вроде бы все было: прекрасная погода, отличная наживка, сто раз опробованные надежные снасти, а удачи, фарта не было. Крупный окунь, на который мы раскатали губы, чихал на все наши уловки, не изъявляя ни какого желания перебираться в громыхающие пустые шарабаны.
Чтобы хоть как-то спасти положение, пришлось отказаться от журавля в небе и перейти на синицу - начать ловить налима. С ним, известное дело, много проще: опустишь вечером живца на дно, а утром налим - подхалим уже сидит на крючке. Не знаю чем такое можно объяснить, может вспышками на солнце или озоновой дырой в атмосфере, но даже всегда покладистый налим на этот раз нас игнорировал.
И чем слабее становился уже пропитанный водою лед, чем опаснее было на него выходить, тем чаще наши мысли убегали к тому уже недалекому дню, когда ветер взломает ледяной настил и мы спустим на воду лодку. Там-то уж снасти будут посерьезнее, там-то уж мы отыграемся, тешили мы свое уязвленное рыбацкое самолюбие. Наконец этот день настал. На старой, рассохшейся за время лежания на берегу кверху килем лодке, мы отправились на заветную луду, где был утоплен на зиму продольник - шнур метров сто длиной, к которому привязаны коротенькие поводки под наживку.
Обычно продольник на зиму снимают, у нас же поздней осенью был аврал из-за сильной метели, грозившей отрезать пути отступления потрепанному жигуленку, неплохо бегавшему только по асфальту. Кошкой мы быстро нашли продольник и начали проверять состояние поводков. Оказалось, что хваленые импортные поводки за зиму полностью проржавели и легко рвались от небольшого усилия. Мы тихонько плыли, поднимая со дна шнур и меняя поводки, как вдруг мне показалось, что кто-то за продольник где-то там в глубине слегка дернул. Я замер, держа шнур кончиками пальцев, но все было тихо, видимо показалось. А через метров пять мы с открытыми от удивления ртами пялили глаза в воду, откуда поднималась, и в это было трудно поверить, совсем маленькая, длиной не более карандаша минога, во рту которой виднелся наш самодельный поводок. Ошарашенные увиденным, мы никак не могли понять, откуда могла появиться в нашем озере, да еще на продольнике, минога, которая здесь отродясь не водилась.
Но настоящее потрясение мы с другом испытали, когда в этой почти не подающей признаков жизни рыбешке, обреченно висевшей лоскутком на поводке, мы почти одновременно опознали налимчика и вспомнили, что шесть с лишним месяцев назад он был пойман нами на продольник, но оставлен в качестве наживки на крупную рыбу.
А узнать его сразу и нельзя было: от осеннего толстопузика не осталось и половины.
Глядя на это заморенное существо, я, уже давно расставшийся с детской сентиментальностью, вдруг почувствовал себя таким виноватым, будто это была вовсе и не рыбешка. К счастью, не глубоко сидевший крючок съела ржавчина и через минуту - другую налимчик уже был в воде.
Какое-то время он лежал на поверхности, пяля свои маленькие глазки то ли на нас мучителей - освободителей, то ли просто на белый свет, ставший таким близким. Наконец еле-еле шевеля хвостом направился восвояси. Мы молча смотрели ему вслед и, наверное, каждый думал о том, какую пытку пришлось выдержать этой малявке и какую жажду жизни надо было ей проявить, чтобы такое выдержать.
Лодка уже шла к берегу, солнце припекало как на юге, гремела прилетевшая с дальних стран птичья мелкотня, во всю барабанил в сухарину дятел, а мои мысли все удерживал маленький пленник. Как он там? Наверное, ошалел от радости, от того, что кончился его шестимесячный плен и можно плыть куда душа пожелает. Наверное.
И если кто-то захочет возразить, что, мол, у рыб души не бывает, соглашаясь, все же замечу, не все так просто в этом мире, не все так просто.


              



ВОЛЧЬЕ БОЛОТО


Охотничьи рассказы

С той злополучной пятницы прошло уже полгода, а я все не могу понять: как же такое могло случиться? Что за затмение на меня тогда нашло? А начиналось все лучше некуда. Уже к обеду комиссия подписала долгожданный акт, и все причастные к радостному событию готовились к фуршету. В другое время я тоже бы с удовольствием, но за окном был конец октября, уже отгуляла листопадная вьюга, а дома томились две русские гончие.
О предстоящей охоте мои лопоухие бестии узнают, кажется, раньше своего хозяина. Не успел я открыть дверь, как в многострадальной квартире, давно потерявшей вид человеческого жилья, все полетело вверх тормашками от безмерной собачьей радости. Не помогли ни моя нарочито строгая физиономия, ни грозные окрики.
Успокоились выжловки только в машине. Свернувшись калачиками на заднем сиденье, они терпеливо ждали, когда свернем с загазованного шоссе, где даже человеку с его примитивным «нюхом» впору надевать противогаз.
Мои гончие — это умудренная жизнью Найда и ее дочь — шестимесячная Доля. Внешне они похожи темными чепраками, рыжеватыми подпалинами на боках, большими, словно подведенными глазами, и даже белые пятнышки на кончиках лап у них почти одинаковые. А в другом... Уже в пятимесячном возрасте у Доли обнаружилось столько охотничьей страсти, что я начал было выпытывать у знатоков, нет ли здесь какой-то ненормальности.
В ответ от мэтров - гончатников слышал ободряющее: тебе, приятель, повезло. Чрезмерной страсти у охотничьих собак не бывает. Радоваться надо. Такие слова, естественно, помогали мне рисовать самые радужные картины.
После своротки на лесную дорогу Найда продолжала спокойно лежать, изредка поглядывая на меня умными глазами, понимая, что еще ехать и ехать. А Доля начала сходить с ума сразу, как только машина сбавила скорость и салон заполнили запахи леса. Она бросалась от одного окна к другому и горько по-собачьи плакала. А тут еще на дорогу выскочил заяц и чесанул вперед прямо по колее. Молодая взревела дурным голосом, за ней и Найда. Пришлось остановиться, чтобы утихомирить собак.
Увы, сделать это было не просто. И тут я принял, как мне казалось, единственно правильное решение — не ехать до лесного дома, как планировал, а дать собакам сбить охотку прямо здесь, благо еще оставалось немного светлого времени, да и зайца поднимать не надо: собаки в два счета разыщут «подорожника». Но главное, что склонило меня к такому решению, — перекресток лесных дорог, до которого мы уже почти доехали и где была возможность, если потребуется, легко перехватить собак, взяв на сворку.
Отпустив выжловок в поиск, я зарядил ружье, сунул в карман пару запасных патронов и направился к небольшой ложбине с хилым ручейком, где почти все местные зайцы под гончими старались перейти дорогу. Это был настолько надежный, много раз проверенный лаз, что даже появилась легкая досада оттого, что заяц достанется нетрудовой.
Собаки взяли длинноухого в оборот и погнали по небольшому кругу с разворотом в мою сторону. Насидевшаяся в четырех стенах Найда голосила на весь лес, а Доля только изредка успевала отдать голос, не имея сил выдержать стремительный ход матери, в отчаянии переходила на щенячье «ий-ий-ий».
Гон приближался. Как всегда в таких случаях, в каждой клеточке нарастало напряжение, я, кажется, весь превращался во взведенный курок. Зайцы на этом лазу проходят небольшой гривой елового подроста, я пялил туда глаза, от волнения то поднимая, то, опуская ружье. Однако заяц метров за пятьдесят до еловой гривы сделал «двойку» и пошел в обратном направлении. Ну вот, с досады подтрунивал я над собой, а кто-то расстраивался, что трофей достанется слишком легко. На втором кругу заяц опять не захотел идти там, где ходили его сородичи. Стало понятно, что здесь шельмец и не пойдет.
К этому времени на лес опустились легкие сумерки. Вместо мелкого нудного дождя вниз полетели редкие отяжелевшие хлопья снега. Скоро стемнеет, а гончих, только по-настоящему разогревшихся, без добытого зайца с гона не снять.
Пришлось взяться за дело по-серьезному — бежать на перехват. Казалось, заяц вот-вот выйдет на выстрел, но всякий раз что-то не складывалось. А потом косой заложил такой круг, что собак стало еле слышно.
В ожидании гона я начал оглядываться, прикидывая, куда меня занесло, и тут вдруг до меня дошло, какую глупость я сморозил. В азарте добегался до того, что углубился в Волчье болото — замшелую низину, растянувшуюся на несколько километров, поросшую непролазным тонким березняком и осинником. Да еще и компас остался в рюкзаке — собирался ведь чуть-чуть поохотиться на перекрестке.
От дождя и мокрого снега на мне уже почти не было сухого места, но даже в таком состоянии я почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Если не успею выбраться к машине до полной темноты... Об этом даже страшно было подумать. Как насквозь промокшему, с хлюпающими сапогами выдержать больше десяти часов в болоте без костра, я себе не представлял.
Где-то в стороне послышался голос Найды, и тут же полоснула мысль: заберут ведь собак волки! За последние годы всеобщего вооружения лосей выбили напрочь, и серые взялись за собак. А тут ночью в их угодьях да еще с лаем...
Лихорадочные попытки найти хоть какую-нибудь зацепку, способную помочь сориентироваться и выбраться из гиблого места, ничего не дали. Я смотрел в мутное темнеющее небо и все больше приходил в отчаяние. Наконец с вытянутой рукой, спасая глаза, я рванул через дебри, рассчитывая выйти на северный берег болота, где проходил старый зимник. Однако вскоре снова оказался у тех же двух кривых елок, от которых стартовал, только сумерки стали еще плотнее.
Из оцепенения меня вывел звук самолета. Какое-то время я безучастно слушал гул еще далеких турбин, как вдруг меня словно подбросило. Схватив ружье наперевес, я снова ломанул через крепь, благодаря на ходу диспетчеров за то, что они не отменили этот рейс.
Много раз мне приходилось наблюдать за маленькой серебристой букашкой, с гулом ползущей по небу в одно и то же время почти строго с севера на юг, но разве могло прийти хоть когда-нибудь в голову, что однажды самолет сможет так помочь!
Благодаря звуковому компасу я прошивал Волчье болото по прямой, и в душе росла надежда, что выбраться все-таки успею.
Зимник еле узнал. Он так зарос молодняком, что с него можно было легко сбиться. Помогали куртинки ольхи, заселившие срезанные бульдозером горушки.
До машины, по моим расчетам, было уже не далеко, когда появилось ощущение, что зимник потерян. Снова начал вертеть головой в поисках чего-нибудь знакомого, и тут в небольшом просвете на фоне уже почти ночного неба увидел силуэт огромной, давно засохшей осины, возвышающейся на всю округу. Ах, какая ты молодец, что не упала, хвалил я про себя свою старую знакомую, добавляя скорости. И не падай! И не падай! Это ничего, что у тебя не осталось сучьев. Ничего. Все равно ты здесь самая главная.
Машина была совсем рядом. Уже в полной темноте на звук охотничьего рога удалось вызвать Найду. Была надежда, что за старой выйдет и молодая. Однако время шло, я все больше синел от холода, а Доля не собиралась бросать зайца. Она продолжала гонять, нарушая ночную тишину леса своим довольно низким для щенка голосом.
После неудачной попытки согреться в машине я включил скорость и, не обращая внимания на колдобины, помчался в сторону лесного дома, чтобы переодеться.
По дороге случилось то, что и должно было случиться. В размячканной лесовозами луже машину стянуло в глубокую рытвину и основательно посадило на днище.
До лесного дома оставалось чуть больше километра. Держась за поводок, я бежал за Найдой, едва различая дорогу. На мокрой глине ноги разъезжались, я падал, вскакивал и снова бежал. Хотелось верить, что волки не успеют растерзать Долю до моего возвращения, что охотничий рог отпугнет хищников, а неразумный щенок, убегавшись, все-таки бросит зайца.
Но Волчье болото встретило меня зловещей тишиной. Я слышал только, как падают на лесную подстилку крупные капли с деревьев. Губы распухли, а я все трубил и трубил — уже от отчаяния. Наткнувшись на толстую валежину, наломал елового лапника и, совершенно обессилев, продолжал звать собаку сидя.
Иногда мне казалось, что откуда-то доносится Долин голос. Я вскакивал, перехватывая дыхание, прислушивался, но лес угрюмо молчал.
Когда к трем часам ночи надежда увидеть Долю живой покинула меня окончательно, я вдруг понял, как любил это несмышленое создание, как много места занимала она в моей душе. От одной мысли, что больше никогда не увижу, как, балуясь, она носится по квартире с носком в зубах, предлагая мне догонять ее, как запрыгивает в постель, чтобы, прося прощение за все свои проделки, лизнуть в лицо, сердце сжималось от боли.
По дороге к лесному дому ноги заплетались от усталости, а в голове пульсировало: погубил щенка, сам ведь погубил! Что было не доехать до дома? Кто надоумил пускать собак к ночи? Какой идиот оставляет компас? В доме выпил стакан водки и, не раздеваясь упал на кровать.
Очнулся я около десяти утра. Память начала прокручивать кадры вчерашнего дня, сердце снова заныло. Я вышел во двор, ноги сами понесли к стоявшему рядом дому приятеля, тоже заядлому собачнику, приехавшему сюда днем раньше. Пытался взять себя в руки, но комок в горле не давал говорить. С большим трудом, пряча лицо, еле слышно выдавил:
— Долю скормил...
Приятель, никогда не видевший меня в таком состоянии, принялся вовсю успокаивать: мол, рано ты ее похоронил, вспомни, сколько раз моих но ночам не было. Вот сейчас поедем и найдем ее. Однако я чувствовал по голосу, что и он слабо верит в то, что говорит.
Маршрут, которым можно закольцевать Волчье болото, наметили быстро. Собака обязательно должна была выйти на дорогу и оставить следы на размякшей земле.
Через два часа все дороги были обследованы, но нигде собачьих следов не было.
 Я поблагодарил приятеля за помощь, и мы расстались. Он пошел домой, а я туда, где последний раз в своей жизни охотилась Доля. Пошел, чтобы попрощаться с ней.
Низкое тяжелое небо, на котором не угадывалось даже пятно от солнца, было серым и плотным, словно его заштукатурили. Уставший от дождя лес застыл в оцепенении. Ни одна веточка даже самых высоких деревьев не шевелилась, ни одна пичужка не подавала голос. Казалось, лес тоже чувствовал свою вину.
А перед моими глазами вновь и вновь вставала картина. Вот наперерез собаке на широких махах несется огромный волк. Увидев его, Доля по-щенячьи, виляя хвостом, приседает и тут же опрокидывается на спину, уверенная, что поза «покорности» защитит ее. Но клыкастые челюсти смыкаются на тонкой шее...
Я поднял вверх медный рог, чтобы отдать последние почести охотничьей собаке. Но губы предательски задрожали и перестали слушаться.
Подходя к дому, я увидел, что приятель в одной рубашке, без шапки сбежал со своего крыльца и крикнул:
- Маленькую ставишь?
Я тупо на него смотрел, ничего не понимая. Он приближался, повторяя свой вопрос, а его лицо светилось улыбкой.
Внезапно я все понял, но от страха ошибиться раз за разом повторял: не может быть, не может быть.. Наконец открылась дверь сарая и обезумевшая от радости Доля кинулась мне на грудь.
Что я пережил в эти мгновенья, едва ли смогу передать. Помню только, что опустился на какое-то бревно и, прижимая к себе щенка, все спрашивал: что же ты со мной делаешь, дрянь такая? Что же ты со мной делаешь? И совсем не слышал приятеля, рассказывавшего, как они встретились у самого дома.
Вымахавшая с того времени Доля, ничем уже не напоминающая голенастого щенка, сейчас спит на своем коврике. Во сне вздрагивает и начинает смешно перебирать лапами. Я смотрю на нее и почему-то верю, что она тоже все помнит и что сейчас она гонит того самого зайца на Волчьем болоте.


              



ЖЕМЧУЖНАЯ СВАДЬБА


Охотничьи рассказы

Сумерки еще окутывали горизонт, а мы уходили все дальше в заснеженное Онежское озеро, больше напоминавшее огромными торосами арктическое море, чем пресноводное озеро.
Мой приятель с женой и я шли друг за другом, обновляя рыбацкую тропу, занесенную ночной поземкой. Приятель шел впереди, за ним, стараясь попадать в его следы-ямки, шла жена, а я замыкал цепочку.
Конечно, первопроходцу снежной целины, как, впрочем, и вообще в жизни, достается всегда больше, но мы специально приехали очень рано, чтобы быть первыми и идти без свидетелей. На то у нас была особая причина.
Со стороны наша тройка выглядела, наверно, очень странно: два мужика в зимнем облачении, больше похожие на пингвинов, и между ними еще кто-то пониже ростом и тоже во всем темном, но... с фатой на голове.
Как это ни удивительно, но бескрайнее зимнее озеро, рыбацкие шарабаны и белая подвенечная фата на этот раз имели право быть вместе: мои друзья отмечали сегодня тридцатилетие совместной жизни — жемчужную свадьбу. Идея отпраздновать юбилей супружеской жизни на зимней рыбалке родилась у приятеля давно, а то, что это должно было произойти на Онежском озере, подразумевалось как бы само собой.
Еще бы! Хозяин этой идеи и одновременно юбиляр был не просто рыбаком, а заядлым онежским сижатником. Мне порой казалось, что его страсть к блеснению сигов граничила с ненормальностью. Впрочем, все сижатники малость со сдвигом, но это отдельная тема.
Мы продолжали идти с настойчивостью альпинистов, преодолевая самую труднопроходимую часть четырехкилометрового пути — участки торосов, нагроможденных из толстых ледяных плит. Не будь этих молчаливых свидетелей декабрьских тяжелых штормов, у нас была бы возможность воспользоваться лыжами, а так приходилось потеть, подбадривая себя мыслью: никто ведь не гонит – своя воля.
В самом конце заторошенного поля, когда оставалось метров сорок до ровного участка, я поскользнулся на небольшой наклонной льдине, спрятавшейся в сугробе, и, нелепо взмахнув руками в попытке сохранить равновесие, упал на бок. Не помню, какие ругательства проскочили у меня в голове, но и было отчего: я сильно ударился, рухнув прямо на недавно подаренный шарабан, который какие-то умники выпускают с одной лямкой для ношения на боку, будто это дамская театральная сумочка. Этот висящий сбоку металлический ящик и завалил меня, не дав удержаться на ногах, и то, что досталось моим ребрам, было полбеды. Шарабан, в отличие от меня, после удара заплакал слегка парящими сладкими слезами — то вытекал чай из разбившегося китайского термоса — объекта моего хвастовства за его способность держать температуру даже в сильные морозы.
Приятель успел сказать “к счастью”, и я, расценив эти слова как дружескую подковырку, вынужден был в итоге согласиться и по существу. Потому что бутылка шампанского обнаружилась в залитом чаем ящике целой и невредимой, она со своим проволочным намордником выглядела солидно и надежно.
Сейчас, спустя какое-то время, мое неудачное приземление или приледнение вспоминается с улыбкой, а тогда и бок болел, и по-настоящему жаль было термоса.
Наконец торосы остались позади, мы вышли на участок, где снега стало гораздо меньше, а лед был ровным, как стол.
Рассвет начинался медленно, будто нехотя. Солнце было еще где-то далеко за изгибом земли и еле-еле осветляло восточную часть небосвода. Глаза никак не могли зацепиться хоть за что-нибудь по всей линии горизонта, и оттого появлялось ощущение, что мы идем, стоя на месте, и эта мутная пелена будет окутывать нас всегда. Лишь легкие, но колючие потяжки морозного воздуха, от которого больше доставалось левой щеке, помогали осознавать, что мы в реальном мире.
Каждый год, наверное, из-за лунных приливов и отливов в одних и тех же местах озера ледяной панцирь разрывают незамерзающие трещины. Они то расходятся, открывая парящую на морозе устрашающе темную ленту воды, то смыкаются, образуя убегающий вдаль небольшой торос.
На этот раз нам повезло: трещины не представляли сколь-нибудь серьезного препятствия. Они и не расширились, и не заторосились, потребовалось лишь немного шире шагнуть.
Ну а после трещины уже начинался “промысловый” район, достигнув которого, все рыбаки начинают терзаться сомнениями: здесь ли снимать шарабаны, сверлить лунки и начинать погоню за рыбацким счастьем или, превозмогая усталость, идти дальше.
Мы заранее решили дойти до места, где удачно порыбачили неделей раньше, и где весь лед был иссверлен лунками. Однако найти наше место по старым лункам мы не смогли. Белое одеяло спрятало под собой все следы прежней рыбалки. Неожиданно нам помогло вмерзшее в лед треснувшее пластмассовое ведро, принесенное на озеро кем-то из новичков для разового использования вместо шарабана. Ведро мы увидели метров за сто и поспешили к нему, как к старому знакомому.
К тому времени, когда мы, разгоряченные, но довольные, что все трудности пути остались позади, снимали с плеч свои шарабаны и ледобуры, стало значительно светлее, восток окрасился нежной, какой-то робкой розоватостью,  и это поднимало настроение: ночь уже была далеко, мы были на пороге нового дня, рождение которого нам предстояло увидеть.
Пока расчищали снег, вытаскивали провизию и бокалы чешского стекла, пока сооружали из шарабанов походный стол, новый день начал быстро приближаться.
Не сговариваясь, мы засуетились проворнее. Я принялся освобождать пробку с шампанского, гадая, сможет она вылететь на холоде или придется ее насильно вытаскивать, компаньонша быстро раскладывала снедь, а приятель... просверлив в трех шагах лунку, разматывал не свою, а удочку жены, всем своим видом подчеркивая, что именно она сегодня герой юбилея и герой рыбалки.
Мы не заметили, как на розовом небосводе появилась короткая малиновая черта, будто кто-то провел по небу губной помадой. Этот яркий горизонтальный штрих быстро раскалялся, и нам вдруг стало ясно, что это краешек солнца.
Пробка, будто почувствовав торжество момента, сама внезапно вылетела из бутылки, правда, без ресторанной удали. Пришлось быстро наполнить бокалы. Мы сели плотнее, провернулись к солнцу, и приятель, неподдельно волнуясь, сказал очень хорошие слова о жене. Про то, что ему чертовски повезло жить рука об руку с такой женщиной, которая и прекрасная мать, и хорошая хозяйка, классный врач, и что она очень дружна с его охотничьей собакой.
Он и дальше бы, наверное, продолжал свою оду в прозе, но тут я вспомнил про фотоаппарат. Мы начали фотографироваться, ловя в объектив друг друга и диск раскаленной меди, которым было в эти минуты солнце. Оно уже полностью поднялось над горизонтом, оторвав свою нижнюю кромку от дальних ледяных полей. На какое-то время, забыв про аппарат, про шампанское в бокалах, мы смотрели на это чудо и не могли наглядеться.
Господи, подумалось мне, ну почему мы так редко встречаем рассветы, почему так падки на дешевые заменители истинной красоты нашей сказочной планеты и с вечера до поздней ночи чуть ли не с ногами залазим в эти телеящики, а потом дрыхнем порой до полудня вместо того, чтобы насладиться световой симфонией восхода солнца. Почему? Кто знает?
Шампанское все реже отправляло пузырьки на поверхность, это был сигнал к тому, что пора бы его и выпить. И когда мы еще раз “содвинули бокалы” и до первого глотка оставалось чуть-чуть, приятель вдруг потянулся к бокалу жены, чтобы взять его, одновременно по-рыбацки возбужденно сообщая ей: “У тебя клюнуло, я видел, как удочка дернулась!”
Что за ерунда, подумал я. Это в кои-то веки сиг клюнул на неподвижную снасть, но рыбацкое любопытство отодвинуло сомнения, я таращил глаза на леску, которую жена приятеля довольно умело выбирала из лунки.
“Кто-то есть”, — радостно поделилась с нами юбилярша-рыбачка, да я уже и сам видел по натяжению лески, что кто-то на крючке сидит. Жаль, я не догадался посмотреть в эти минуты на лицо приятеля, очень мне интересно было бы узнать, какая у него была физиономия.
Наконец все двенадцать метров лески были на льду, из лунки появилось нечто... совершенно не похожее ни на какую рыбу! Жена приятеля, выдернув это нечто на лед, в испуге отпрянула, но тут же раздался ее радостный крик. Еще бы! У ее ног лежало .роскошное жемчужное ожерелье, ценность которого подтверждала какая-то заморская золотистая этикетка. .
Эта горящая на солнце золотом этикетка и крупные серебристые жемчужины были на льду такими же невероятными, как и фата на обычной шапке-ушанке. А потом был пир.
Рыбаки, уже вовсю блеснившие невдалеке, то и дело глазели в нашу сторону, и было ясно, что они никак не могут взять в толк, что у нас происходит. Да и как им было догадаться, что прямо здесь, на льду Онежского озера, среди бескрайних девственно чистых снегов отмечают жемчужную свадьбу.


              



ПОДВЕШЕНЫЕ ДУШИ


Охотничьи рассказы

То, что наша затея  добром не кончится, я, кажется, понял еще во время телефонного разговора. Потом, уже согласовав все детали поездки на злополучную  рыбалку,  несколько раз снимал трубку, чтобы перезвонить приятелю и дать отбой, но…всякий раз что-то меня останавливало. 
Здесь надо пояснить, что тремя днями раньше, мы уже закрыли зимний сезон на Онего. Сьездили по традиции с ночевкой, нарыбачились до отвала и, выйдя на берег, сняв шапки, попрощались с пресноводным морем до следующего ледостава.
А тут вот загорелись махнуть еще раз. Сегодня я точно знаю, что соблазнил меня не приятель, хотя он может подбить на авантюру кого угодно. Мне чертовски  хотелось встретиться еще раз с могучим лососем, который во время последней рыбалки внезапно выбил удочку из рук, и я, блеснивший с закрытыми глазами после бессонной ночи у костра, растерялся  и не смог подвести его к лунке. Таких поклевок  не было за все годы моих онежских рыбалок. Мысленно на берегу я  продолжал раз за разом тащить огромного лосося, и все больше почему-то верил, что далеко от тех мест он уйти не мог, а случись нам встретиться еще раз, промашки не дам.
Давно подмечено, когда человек совершает глупость, то он редко ограничивается только одной. Ну ладно, мы с приятелем по неистребимому мужицкому ухарству решились на предельный экстрим, а вот что заставило меня взять еще и  жену  на лед в конце апреля -  не поддается  ни какому обьяснению.
Утро выдалось на славу. Небольшой морозец  прихватил  растаявший  на льду снег, и глаз легко убегал по ровной поверхности в дальние дали, расстилавшиеся перед нами до самого горизонта. Слабый ветерок, успокаивая, тянул с озера. Когда же мы дошли до первой трещины, которую днями  раньше переходили по доске, и увидели ее полностью сжатой, ноги сами добавили темпа. А тут еще  показалось солнце, разливая вокруг легкую позолоту, и все, кажется, возликовало не только в природе, но и в наших душах.
Жена на широких пластиковых лыжах резво катила впереди, помогая себе палками, а мы с приятелем едва успевали следом. Четыре километра до своих старых, едва прикрытых тонким ледком лунок, проскочили в два счета,  блесны-обманки тут же  ушли под лед.
Я сидел, повернув лицо к ласковому весеннему солнцу, и, в ожидании первых поклевок, любовался уже прилетевшими с юга чайками. На городских помойках, вечно дерущиеся с воронами, они какие-то невзрачные. А тут - само изящество и чистота.
Достаю специально припасенный  хлеб и бросаю  птицам, давно приученным к рыбацкому угощению, и теперь вот  ждущим его от меня. Разбрасываю кусочки в разные стороны, чтобы досталось всем, и вдруг, наблюдая, как проворно они  их подхватывают, ловлю себя на мысли :  а ведь действительно хлеб - божественный продукт. Раньше как-то не задумывался. Но только хлеб, которым еще Иисус Христос в библейские времена накормил целый народ, едят почти все живущие на земле, и птицы, и животные, и рыбы, да и  многие насекомые не отказываются.
Клев в этот день был неплохой,  к обеду сигов было поймано  не только на уху, но, как у нас говорят, и на жареху. А вот той поклевки, что не давала мне покоя последние дни, так и не было. Эко, размечтался, подтрунивал я над собой, так тебе лососюги  и будут хватать по заявке. Глупые они что ли, всякий раз зариться на  железки!
Однако  хитрил я, успокаивал себя.  Я продолжал ждать и верить в свой фарт, верить, что в самый последний день рыбалки мы не можем не встретиться.
Но как я ни старался быть начеку, удар был настолько внезапным и сильным, что удочка снова чуть не вылетела из рук.  Как я  оказался рядом с лункой в пяти метрах от шарабана, толком не понял, то ли ноги принесли, то ли лосось  помог. И  когда уже началось « перетягивание каната », от страха за леску перехватило дыхание. Дурак, ну и дурак, ругал я  себя, вспомнив, что собирался взять более толстую леску со спиннинга.
До льда оставалось уже не больше двух метров, я начал косить глазом на приготовленный багорик, как вдруг мой лосось будто взбесился и ринулся в глубину. Леска, порезав руку, ушла следом помимо моей воли. В эти секунды мне показалось, будто сам я раздвоился : один все еще силился вытащить рыбину, а второй уже понял, не взять  эту царственную особу рыбьего племени,  не сьедобный этот лосось.
А еще через несколько секунд я стоял над лункой в полной прострации, совершенно не слыша компаньонов, оказавшихся свидетелями обрыва лески,
и теперь пытавшихся хоть как-то меня утешить, видя мою  жалкую физиономию и дрожащие руки.
Вместе с самой уловистой блесной ушла и вера в удачу. Теперь я уже точно знал, что праздника на моей улице, о котором  так мечтал, у меня еще долго не будет. От одной этой мысли на душе стало так тошно, что я в сердцах бросил удочки.
Какое-то время просто глазел по сторонам. Наконец, пытаясь  избавиться от горького осадка  на душе,  прибегнул к давно опробованной хитрости: задал себе вопрос, какой мы часто задаем в детстве сверстникам: а если бы тебе так? Если бы тебя так же, спросил я себя, за жабры да не на воздух, а под лед! И я вдруг невероятно отчетливо увидел все случившееся совсем другими глазами. Мне стало  жутко от одной мысли , что это не серебристый лосось, а я, беззаботно плавая, хватаю  необычную блестящую рыбешку, и в то же мгновенье неведомые силы волокут меня через какую-то шахту к пугающему свету. Волокут, раздирая рот стальными крючьями, в страшную бездну надо льдом. Боже, подумалось мне, какое же счастье, наверное, испытал лосось, оборвав удочку! Эта рыба всегда ассоциировалась у меня с царской птицей - соколом, и сейчас я легко себе представил,  как  стремительно он летит в своей  родной аквасфере, обретя свободу! Мне могут не поверить, но от  прежней досады не осталось и следа, и я готов был, кажется, уже радоваться, что повезло не мне , а лососю.
Однако в тот день у нас троих была возможность еще не раз представить себя на месте лосося.
Закончив рыбачить, мы смотали снасти и так же резво, как и утром, двинули к берегу. Но уже через триста метров путь преградила живая трещина шириной около двух метров! Сначала я опешил, увидев рябь между ледяными полями, но тут же сообразил, что пока разворачивались события с лососем, ветер изменил направление и прибавил силы. В ту же минуту стрельнула тревожная мысль -  нас застукала  подвижка  апрельского льда, после которой озеро легко начнет сбрасывать с себя ослабшие ледяные оковы.
На суше два метра – не препятствие, разогнался и…топай дальше,  на весеннем льду  не попрыгаешь. Не могли помочь и лыжи – оказались короткими. Трещина тянулась параллельно берегу. Решили рвануть на север в надежде, что где-нибудь поля должны сомкнуться. Увы, мы шли и шли, а трещина, убегая к самому горизонту, так и оставалась непреодолимой.
Оставалась надежда найти спасительную переправу в противоположной стороне. Жена на пластиковых лыжах успела обогнать нас  метров на двести, я с надеждой следил за ней, ожидая какого-нибудь обнадеживающего сигнала или крика. Увы, ничего хорошего впереди нас не ждало, наоборот, трещина в одном месте разошлась на два рукава, и это, если быть точным, были уже не трещины, а целые разводья, по которым ветер гнал небольшую волну.
Не доходя до стрелки,  решил проверить толщину льда. В воде он не виден, поэтому пришлось осторожно подбираться  к краю ледяного поля, чтобы пощупать багориком. Однако дотянуться  до кромки  я не успел, лед внезапно подо мной обломился и я  рухнул в озеро с вытянутым вперед багориком, будто показывая, какая там  устрашающая глубина.
Успев немного хлебнуть воды и залив нос, я резко - пока в куртке было много воздуха - развернулся, и в это мгновение моя рука и рука приятеля, успевшего лечь на лед, встретились. Не знаю, что еще в жизни придется пережить и что из пережитого запомнится, но надежная рука друга, поспешившего на помощь,  не забудется никогда.
После купели еще с ошалелыми глазами пытался искать багорик, не понимая, что, оказавшись в воде, в первую же секунду подарил его озеру. Оставалось выудить плавающую шапку.
Не знаю почему, но после того, как мои ноги побывали над пропастью, заполненной водой, память где-то раскопала  почти забытую  картину, увиденную  на конфетной коробке еще в юные годы. Наверное, это была работа маститого художника, потому что золотое хлебное поле накануне жатвы и проселочная дорога с двумя босоногими деревенскими мальчиками , несшими какие-то узелки за спиной на палках, были такими живыми, что невольно хотелось каким-нибудь волшебным способом туда перебраться, разуться и тоже пойти по теплой приветливой земле. Потом эта дорога, бегущая среди нивы с голубыми васильками, снилась мне много раз. И вот теперь в минуты отчаяния, когда твердь под нашими ногами  оказалась такой зыбкой,  я увидел ее снова. От этого видения, от понимания того, что на земле есть тысячи и тысячи безопасных дорог, а мы оказались на ведущей к гибели, сердце зашлось от отчаяния.
К счастью, жена  не понимала всей безнадежности нашего  положения. Она питала иллюзию некой защищенности, будучи на лыжах и со спасательным жилетом под курткой. Увы, мы с приятелем уже осознали - ни у кого из троих остаться в живых шансов не было -  между нами и берегом  просматривались еще более устрашающие разводья.
Не зная, что еще можно предпринять, наша троица, единственная на всем обозримом пространстве, продолжала топтаться на одном месте, придавленная нарастающим страхом.
И в это мгновение приятель увидел какую-то точку на середине озера, приближающуюся к нам. Я, потеряв в трещине очки, раз за разом спрашивал, что это такое, и мои дальнозоркие напарники наперебой радостно сообщали, что, кажется, это судно на воздушной подушке, которое мы иногда видели на просторах озера.
Когда все сомнения рассеялись, и даже  мне стал хорошо виден мощный пропеллер судна, нас захлестнула такая волна счастья, что впору было потерять рассудок.
Как мы грузились на волшебный ковер-самолет, толком не помню. В самый последний момент перед тем, как шагнуть в распахнутую дверь рубки, я оглянулся и  вдруг увидел, то, что придавленный ужасом не мог заметить раньше.
На притихшее озеро опустился чудный апрельский вечер. Предзакатное солнце окрасило в розовые краски, кажется, весь белый свет, и ледяные поля, ставшие совсем не страшными, и дальний берег с едва различимой деревней, и одинокое облако, зависшее прямо над нами. Кажется, никогда в жизни Онего не было таким красивым.
А по дороге выяснилось, что нашу бесшабашную троицу спасители заметили еще по утру, и когда начались подвижки ледяных полей, поняли, что беды  нам не миновать. Я попытался отблагодарить  хозяина судна – симпатичного молодого человека с загорелым, как у всех онежских рыбаков лицом,  протянув ему намокшие  в кармане деньги, но был встречен таким взглядом, что посрамленный тут же дал задний ход.
Тиски страха начали потихоньку разжиматься, а в голове продолжал пульсировать не дававший покоя вопрос, ну, почему нам так невероятно повезло, почему Судьба в самый последний момент все же пощадила нас. И тут меня осенило.  Я  всё понял  и содрогнулся от того, что мне открылось : в те самые мгновенья, когда могучий лосось,  борясь за свою жизнь, в онежских глубинах рвал изо всех сил леску, на ней висели и наши души. И, если бы я  перед поездкой  заменил леску, если бы она выдержала - ковер-самолет в этот день летал бы где-то совсем в других местах.
Со скоростью автомобиля мы неслись к берегу, и я весь мокрый вжимался  в сиденье от страха, при виде очередной реки, преграждавшей нам путь. Но совершенно фантастическим образом наш ковер – самолет пролетал над волнами, и душа переполнялась  восторгом, совсем как в детстве во время первого в жизни полета на кукурузнике, когда на каждом вираже, казалось, завалившийся на бок самолет должен  непременно упасть, но он легко выравнивал крылья, и жизнь продолжалась.


              



ОСЕННЯЯ ГРУСТЬ


Охотничьи рассказы

Однажды в детстве, увидев в небе стаю диких гусей, я спросил у бабушки – а домашние могут с ними улететь? Конечно, могут, – ответила она – но им на это время подрезают крылья и закрывают в сараи. Бабушка пошутила, а я поверил. Вера эта жила во мне долго и, кажется, до конца так и не умерла. А в те времена, заметив гусиный клин, я пристально всматривался, надеясь отыскать в цепочках хоть одну белую птицу, такую, каких встречал почти каждый день на лугу. Но гуси над головой летели серые, похожие друг на друга, как две капли воды, а мне становилось жалко запертых.
И все-таки однажды, уже будучи взрослым, я увидел чудо – белых птиц в гусиных шеренгах, но об этом чуть позже.
В начале октября у нас на севере с первыми заморозками, серебрящими поникшую от дождей траву, приходит время деревьям ронять листву: золотую березам, огненно-красную – осинам, побуревшую, но все еще зеленую – ольшаникам.
Предрассветным утром, когда мороз еще бодрствует, а ветер не проснулся, сухие листья отрываются и кружат поодиночке. Глаза успевают подхватить их налету и проводить до самой земли, где они внезапно растворяются в пестрой лесной подстилке, среди мхов, хвои и пожухлой травы.
Но вот встало солнце, добавив огня в крону высокой старой осины. Листья на ее макушке нехотя шевельнулись, что-то прошептали друг другу и снова замерли. Через минуту ожили, задвигались сильнее, и вот уже вся крона, приветствуя рождение нового дня, весело затрепетала маленькими флажками.
За осинами проснулись березы, сначала на высоких холмах и косогорах, а потом и в распадках, весь лес разбуженно зашумел и посыпались, посыпались разноцветные листья сказочным снегопадом.
Осенние краски в природе радуют глаз, но никогда почему-то в эту пору нам не бывает весело: душа смиренно притихает и грустит о безвозвратно ушедших звонких днях лета. Как скоротечно все! Вот он только что был июльский зной с сенокосом, с бестолковыми надоедными оводами и куда все подевалось? Куда улетучилось? Воистину лето кануло в Лету, другого лучшего объяснения и не придумать.
А в октябре над просветленным лесом, над порыжевшими клюквенными болотами, над синевой озер и рек уже звучат прощальные крики отлетающих птичьих караванов.
Мне невероятно повезло: над моим лесным домом оказалась одна из самых мощных в Европе пролетных трасс. За четверть века я проводил глазами тысячи гусиных и лебединых косяков, но всякий раз, только услышу в поднебесье гусиный гогот или далекие клики лебединой стаи, бросаю все и бегу за биноклем. А потом смотрю, смотрю на красивых птиц и, кажется, улетаю вместе с ними. Сколько раз пытался докопаться, почему душе в эти минуты бывает так сладко и тоскливо, и не могу понять. Может быть все оттого, что когда-то мы сами были большими вольными птицами, и небо было нашей стихией, но за какие-то грехи нам подрезали крылья и заперли в сараи?
Некоторые стаи, появившись из-за кромки дальнего леса и увидев озеро, начинают громко кричать, сбиваясь в беспорядочную птичью толпу, и я догадываюсь, что птицы устали и подбивают вожака сделать отдых. Увы, почти всегда умудренный опытом вожак, зная о неблизком пути, проявляет характер и заставляет птиц лететь дальше.
Но иногда, правда очень редко, стая все-таки садится на озеро. Делают это только лебеди. В такие дни, когда белые красавцы, тихо переговариваясь, кормятся на заросших травой отмелях, у меня наступает праздник. Все шумные работы прекращаются, лодка томится на берегу, а я живу только желанными гостями и втайне горжусь собой, не кто-нибудь, а дикие лебеди доверились.
Что заставляет стаю сделать явно незапланированную остановку, мне неведомо, но не было случая, чтобы они задержались менее чем на сутки. Я уже порой начинаю привыкать к их присутствию, и они уже не так настороженно косятся на дом, как вдруг поутру ухо доносит необычно громкий птичий разговор, и по сердцу побегает холодок: я уже знаю - этот гомон перед отлетом. Снова берусь за бинокль и прощаюсь со сказкой.
Грациозные птицы, повинуясь команде вожака, выстраиваются на воде клином на встречу ветру. Вожак первым разбегается, отрывается от воды, а за ним поднимаются  все остальные. Над лесомптицы делают плавный разворот в обратном направлении, ловят попутный ветер и, набирая высоту, ложатся на курс.
Не отрывая глаз от бинокля, шепчу им: «В добрый путь! Прилетайте еще». И долго потом, вспоминая «дружеский визит» лебединой стаи, думаю: ничем ведь я их не напугал, не потревожил, может быть, им понравилось и они еще остановятся здесь. Но как же узнать, что это те же самые лебеди?
А сейчас пришло время вспомнить об удивительном случае, свидетелем которого мне довелось стать.
Было ясное с угасающим заморозком утро. Ветер еще не разгулялся, хотя по небу с северо-востока довольно быстро неслись редкие облака. Это лучшие дни для пролета. Часам к десяти гуси шли косяк за косяком. В одной стае было так много птиц, что я сбился со счета, гусиные цепи все время рвались, птицы перемещались, перестраивались и, насчитав свыше двухсот голов, пришлось отказаться от подсчета, путешественников было явно за триста. Я опустил бинокль и вдруг увидел, что немного в стороне идет гусиный клин, а в середине одной из цепочек летят пять белых птиц! Я не поверил своим глазам, лихорадочно начал искать их в бинокль и, когда нашел, убедился - в гусином строю летели лебеди, по-особому величаво поднимая и опуская крылья.
Но как же так? У них ведь разный язык. Это была загадка, а через две недели она еще усложнилась: я увидел лебединую стаю, ведомую тремя гусями. Один летел на месте вожака, а двумя другими начинались левая и правая цепочки.
Неведома мне разгадка этих чудес природы, хотя многое ли мы по-настоящему о ней знаем?
За окном уже третий день сыплет мелкий дождь. Земля так напиталась влагой, что потеряла все свои запахи и краски. Кусты и деревья понуро стоят мертвей декорацией к ежегодному спектаклю «Поздняя осень». Лишь молодая стройная береза, вымахавшая за последние годы выше дома, оживляя картину, светится в сумерках белым стволом. Но и она, раздетая, без единого листочка, плачет слезинками, стекающими с каждой ее веточки, и, кажется, просит, чтобы ее пожалели. И я жалею ее. Я говорю ей: «Потерпи, красавица. Все преходяще в этом мире. И осень тоже».


              



ОНЕЖСКОЕ ЧУДО-ЮДО


Охотничьи рассказы

Уже два года эта история хранится в моей памяти словно на хорошо отснятой видеопленке. За это время она прокрутилась в голове, наверное, сотню раз, и только сегодня я решился ее рассказать, все еще опасаясь, что мне могут и не поверить.
Шли последние дни второго тысячелетия. На работе, на улице, дома только и разговоров о фантастическом Новом годе. Кто в слух, а кто про себя все гадали, что же принесет переход в новое тысячелетие!
Моих же друзей – заядлых онежских сижатников вся эта мистика, кажется совсем не волновала. Мы сгорали от нетерпения открыть новый рыбацкий сезон. После Никольской оттепели ударили настоящие морозы, и уставшее от осенних штормов Онежское озеро наконец-то угомонилось и начало покрываться ледяным панцирем.
Сбор протрубили на второй день Нового года, когда все нормальные люди отсыпались и лечили головы. И вот после, неблизкой дороги в сотню верст, мы стоим на обрывистом берегу в предрассветных сумерках, не в силах оторвать взгляд от задремавшего пресноводного моря. Глаза, уставшие от прыганья в городе с предмета на предмет, сейчас отдыхают, легко скользя по мягким обводам береговой линии. Мы созерцаем строгий зимний пейзаж, и каждый из нас, наверное, в эти минуты мысленно обращается к Богу, чтобы Всевышний не дал разгуляться ветру. Потому что даже Крещенским морозам не всегда удается полностью сковать озеро. Что уж говорить о перволедье. Страх оказаться на оторванной льдине, уносимой в открытое озеро, сжимает в эту пору каждую рыбацкую душу.
Сегодня этот страх усиливается от того, что волны гуляют совсем рядом, и ухо все время улавливает прибойный шелест ломаных льдинок у кромки молодого льда. Стараясь держаться подальше от этой роковой черты, уходим на свои заветные рыбацкие места в трех километрах от берега.
Я скольжу по гладкому льду, стараясь не упасть, а мысленно уже запускаю серебристую блесну в таинственный подводный мир, и от предчувствия первой поклевки сердце начинает прыгать, как в юные годы перед свиданием с любимой.
Впрочем, при упоминании о блесне в единственном числе, была допущена неточность, потому что в шарабане за спиной лежали не сиговые удочки, а особая снасть под названием «гитара».
Придумали ее рыбаки – асы для охоты за королевской рыбой - лососем и палией. Когда мне впервые довелось увидеть на льду рыбака с «гитарой», рот от удивления открылся сам собой. Какой-то чудак в унтах сидел на высоком шарабане и с полным отрешением, устремив взгляд куда-то за горизонт, дергал две самодельные удочки, от которых веером отходило в разные стороны аж по пять толстых лесок. Вдруг он вскочил с места и , бросив одну удочку, начал отбегать, на ходу перебирая лески-струны другой. Этот лихорадочный поиск лески, натянутой рыбой, действительно напоминал игру на каком-то струнном инструменте времен неандертальцев.
Со временем и я себе смастерил шестиструнку, но не для красной рыбы, а для онежских налимов ( увы, до категории лососятников я в то время еще не дорос).
В этот раз «гитарой» вооружился не случайно: накануне одна компания уже открыла сезон и разведка донесла, что в основном рыбаки возились с налимами. Сиги почему-то постились.
 К тому времени, когда краешек солнца, прорезав морозную дымку, появился из-за горизонта, я уже сидел, как некогда увиденный мною чудак с «гитарой», и раз за разом поддергивал надраенные блесны величиной со столовую ложку. Хотя, называя «гитариста» чудаком, надо признать, что все рыбацкое племя в глазах остальных людей слывет если не совсем свихнувшимися, то уж по крайней мере людьми несколько странными.
 Много раз, сидя над лункой в ожидании клева, я пытался ответить себе на вопрос - что такое рыбалка? Какой наркотик, какое колдовство спрятано во всем этом действе, если оно способно завлечь наши души с самого раннего детства, и не отпускать до глубокой старости? Даже пораженные серьезным недугом, совсем обездвиженные просят своих родных и друзей свозить на заветный берег, чтобы еще хоть разок подержать в руках любимую удочку.
 Так что же такое рыбалка? Желание пообщаться с живой природой? Потребность в экстриме и адреналине в крови? Созерцание красот восходов и закатов солнца? Убегание от домашних дел и надоевшей «пилы» в шлепанцах? Самоутверждение и добыча экологически чистого деликатеса? Просто хороший повод выпить в компании себе подобных? Конечно, да. И первое, и второе, и третье.
Однако есть еще что-то, без чего наша душа, однажды вкусив этой сладкой отравы, уже не может обрести покой, не получив новую дозу. И это Что-то роднит рыбаков с картежниками, завсегдатаями ипподромов и казино. Игра! Вот главная составляющая рыбацкого сумасшедствия. Всякий раз, еще стоя у прилавка магазина и выбирая мормышку или блесну, рыбак уже затевает игру-противоборство с подводными обитателями. И можно не сомневаться, будь эта игра, как говорится, в одни ворота, отбери у рыбы возможность оставить человека в дураках, рыбалка потеряла бы всю свою притягательность, а за одно и своих приверженцев. А так, от малейшего подрагивания поплавка, от едва заметного шевеления сторожка на зимней удочке, у нашего брата перехватывает дыхание и замирает сердце в ожидании, что скажет на этот раз ее величество Фортуна, к кому захочет повернется лицом удача. К тебе ли, или к тому обитателю глубин, что с ловкостью фокусника раз за разом безнаказанно снимает с мормышки очередного мотыля.
 Запустив к самому дну шесть посеребренных блесен, я уже более часа гадал, на чьей стороне будет сегодня удача. И чем выше поднималось скупое январское солнце, тем тоскливее мне становилось. Все рыбаки знают: если по утру не поймал - готовься к худшему. Не раз и не два приходилось возвращаться с Онего, как у нас говорят, с «крылышками» без единой поклевки, хоть и давление было хорошее, и фаза луны самая желанная.
Тревожные мысли о возможном пролете разлетелись вдребезги от того, что кто-то внезапно схватил меня за руку. Слетев с шарабана, пятясь назад, я лихорадочно искал леску с налимом, остановившим мою руку. А найдя, тут же начал вытаскивать, приближаясь к дальней лунке, радуясь на ходу, что не дал слабины.
Лед был еще совсем тонкий и чистый, как стекло. Я пялил глаза в черноту под ногами, стараясь побыстрее увидеть того, кто соблазнился игрой моей блесны. И вот, наконец, мелькнул белесый живот крупной рыбины.
Сколько раз я давал себе зарок, выуживая рыбу, не думать о том, на сколько кило она потянет, и какое впечатление произведет на приятелей. Последнее это дело. Никогда добром не кончается. Но сегодня… это ведь была первая поклевка в сезоне, в новом столетии и даже тысячелетии! Я подтаскивал упиравшегося налима, а в голове будто зациклило – килограммов под шесть, не меньше, не меньше!
И когда я его почти подтащил к лунке, меня вдруг обдало холодом - багорик – то остался на льду, у шарабана! Оба приятеля были далеко, помочь было некому. Пару раз я пытался изловчиться и схватить налима рукой, но тщетно - не зря говорят, скользкий, как налим. Трудно сказать, много ли ума у этого пожирателя корюшки и ершей, но мне показалось, что он догадался о моей промашке. Никогда раньше я не видел, чтобы налим так дергался и кувыркался. А потом он вообще спятил и начал вращаться вдоль своей оси точь в точь, как вертятся аллигаторы, вырывая куски мяса у своих жертв.
Да… если бы кто-нибудь сделал снимок, запечатлевший мою физиономию в момент схода «несьедобного» налима, можно не сомневаться- Гран при ему был бы обеспечен. Видок у меня был еще тот. Потом я очумелыми глазами смотрел на открытую застежку знаменитой норвежской фирмы и не мог взять в толк, как же налиму удалось отстегнуть блесну. Впрочем, эта тайна так и осталась неразгаданной.
А чуть позже, уже сидя на шарабане и приводя «гитару» в порядок, я ругал себя за оставленный багорик такими словами, что и хотел бы привести, да нельзя.
 Январский день на широте Онежского озера самых что ни на есть лилипутских размеров, не успело солнце маленько приподняться, а его уже потянуло вниз. И все же время отыграться еще оставалось. Я поднял злополучный багорик и, поплевав на кончик, чтобы фортуна была благосклоннее, воткнул себе в валенок.
Мало- помалу досада отошла на задний план. Я уже мысленно даже хвалил налима за то, что он оказался не промах, и поделом оставил с носом растяпу, умудрившегося забыть багорик.
 Два часа, как заведенный, я махал руками влево- вправо, влево- вправо, ожидая, что кто-нибудь еще раз тормознет руку. Увы,… дураков, готовых позариться на мои железки, больше не находилось.
 К этому времени сидеть становилось все неуютнее: мороз, вспомнив, что на календаре январь, решил добавить градусов, да и ветерок то и дело начинал парусить лески. Приходилось согреваться, бегая чистить лунки и лески от намерзавшего льда.
Когда в очередной раз леска то ли примерзла, то ли запуталась в ледяных крошках, я встал и хотел, бросив удочку, пойти освободить ее. До сих пор остается загадкой, что заставило меня тогда двинуться по леске, не давая слабины, словно на другом конце сидела рыба. Я приближался к лунке, выискивая глазами, за что же зацепилась леска, и чем ближе подходил, тем больше недоумевал. Леска прямиком уходила в лунку, в которой была всего лишь тоненькая еле заметная корочка льда. А когда я, все еще не веря в удачу, потянул леску по-настоящему, меня бросило в жар. На другом конце где-то в придонных глубинах обнаружилось нечто живое, не собиравшееся приподняться даже на полметра.
Сначала мелькнула отчаянная мысль, что это лосось, но тут же я отбросил ее. Никто еще не поймал лосося у самого дна. Эта царская особа рыбьего племени так низко никогда не опускается. Сомнений не оставалось - опять налим. Но какой! Леска, на которой запросто можно было подвесить ведро с водой, предательски скрипела о край лунки, и у меня все холодело внутри от каждого рывка гиганта. Я тащил онежское чудо-юдо, шепча одними губами какое-то заклинание, а спустя полминуты внутри у меня все оборвалось – налим сошел! В полном отчаянии я по инерции сделал еще пару движений, вытаскивая пустую леску, как вдруг почувствовал новый еще более сильный рывок. Вот это да! И, когда до льда оставалось всего ничего, я с радостью обнаружил, что багорик на этот раз оказался под рукой.
Если бы лед был толще или у меня был ледобур обычного диаметра, не видать бы мне такого экземпляра, как своих ушей. К счастью, все в этот раз сложилось как нельзя лучше. Я постепенно сантиметр за сантиметром протаскивал налима через лунку почти также, как протаскивают оренбургский платок через обручальное кольцо.
Когда же, наконец, вся огромная рыбина оказался на льду, из моей груди вырвался крик, такой, какой, наверное, издавали наши пращуры над поверженным зверем.
А потом … потом я тащил трофей на веревке, украдкой от приятелей на него поглядывая , все еще не веря, что мне так повезло на пороге тысячелетия.
И только в машине, когда усталость по - настоящему начала давать о себе знать и дремота готова была убаюкать сознание, я вдруг почувствовал, что вместе с радостью в душе поселилась какая -то грустинка. Сначала я не мог взять в толк, с чего бы это. Ведь все так здорово получилось…. Однако, уже почти засыпая, понял причину минора – еще одно чудо-юдо мне уже никогда не поймать. Никогда. Такое случается лишь один раз в жизни, как и приход нового тысячелетия.


              



ДРЯНЬ ВИСЛОУХАЯ


Охотничьи рассказы

Ну, слава Богу! За окном откуда-то из темноты появились снежинки и по непредсказуемым траекториям медленно опускались вниз к невидимой земле. Шел первый снег.
В этот декабрьский вечер я, заядлейший гончатник, по-настоящему радовался за зайцев. Это могло показаться странным, ведь поздний чернотроп, когда беляк уже давно расстался с последними серыми шерстинками и стал рафинадно-белым, лучшая пора для охоты с гончей. И собаке работать легче, и «песня» звучит не так, как в ватном, заснеженном лесу, а о добычливости и говорить не приходится. Но я радовался снегу потому, что природа в этом году была к зайцам уж слишком несправедлива: осень никак не хотела уступать место зиме, и на широте Онежского озера того и гляди Новый год пришлось бы встречать без снега. Все, кто охотился с гончей, добыли рекордное количество беляков. Бессобачники тоже немало взяли «в узерку» лежаков, подпускавших к себе не то что на расстояние выстрела, иногда на два-три шага.
Получалось, что природа дала человеку слишком большую фору, мы как бы уже «играли не в честную игру», а, стреляя даже в бегущего зайца, по большому счету били лежачего.
В первый мой выезд на охоту после снегопада ситуация изменилась в пользу зайцев не только за счет выпавшего снега; оба приятеля по разным причинам не смогли поехать, поэтому мне предстояло охотиться одному. А один от и есть один, хоть и с гончей собакой по кличке Найда.
Заяц был поднят довольно быстро, собака работала прилично, но уже заканчивался второй час гона, а беляка я так и не перевидел.
Положение усложнялось тем, что я приехал охотиться в новое место и, не зная, где надежные лазы, бегал с места на место, и все неудачно. Заяц всякий раз переходил там, где я ждал его раньше, или вообще начинал ходить нетипичными местами.
Но наконец-то мне показалось, что беляку со мной не разминуться. Я стал на гонный след в узкой еловой полосе, оставленной лесорубами, и с нарастающим волнением слушал еще далекий, но уже повернувший в мою сторону гон.
Справа от меня за вырубкой, метрах в семидесяти, тоже была нетронутая еловая полоса, и это меня тревожило: а вдруг заяц пойдет по ней? Приходилось себя успокаивать аргументом – раз здесь уже был гон, значит косой пройдет снова.
Гон приближался, я во всю таращил глаза, надеясь заметить белого зверька заблаговременно.
Вдруг мое внимание отвлек какой-то шум в той самой еловой кулисе, а через несколько секунд отчетливо услышал, как на землю довольно неуклюже опустился глухарь.
Не успел я снова переключиться на зайца, как услышал еще одну посадку глухаря и спустя несколько секунд начавшуюся между ними возню и драку, точь-в-точь как весной на току. В какой-то момент я даже отчетливо увидел среди стволов деревьев глухариное крыло на фоне белого снега.
Во чудеса! Петухи, похоже, сбрендили. Повидал я в лесу немало, но такого чуда не видел, чтобы глухари дрались поздней осенью.
Но тут до моего уха донесся крик какого-то зверька. Он чем-то напоминал крик раненого зайца, когда его догоняет гончая, но в тоже время он был гораздо тише и выше по тональности, похожий больше на писк.
Версия с дерущимися глухарями тут же испарилась, осенью они никогда не дрались и, похоже, не собираются.
Тогда что же? Вот что: это како-то хищник взял зазевавшуюся белку.
И я снова переключился на зайца, по инерции мысленно дорисовывая маленькую лесную трагедию с окровавленной белкой и каким-то когтистым пернатым хищником.
По тому, как на гону моя Найда отдает голос, я довольно точно могу определить, где заяц. На этот раз он задерживался или… в это не хотелось верить, заяц снова прошел не там, где я его ждал.
Проходили минуты, и надежда на то, что заяц появится быстро таяла.
А тут еще собака скололась. Наступила тишина, всегда неприятная на охоте с гончей. Сомнения переросли в уверенность: в который раз заяц перехитрил меня.
Но охотнику не привыкать к таким горьким минутам. Чтобы как-то быстрее избавиться от чувства досады и дождаться, когда собака снова погонит, я решил пойти к тому месту, где сцапали белку, и по следам не снегу или подтвердить, или опровергнуть свое предположение.
То, что я увидел…Ну как же я не мог догадаться об этом раньше! На снегу были видны следы жестокой борьбы за жизнь, но не белки, а … «моего» зайца.
Ястреб тетеревятник высмотрел бегущего зверька и «оседлал» его, правда, не совсем удачно. Заяц, стремясь сбить птицу, тащил его на себе, ныряя под нижние ветви елей. Так продолжалось метров семь-восемь, больше хищник не смог удержаться на спине жертвы, и заяц исчез в густом еловом подросте.
 По обилию крови на снегу было ясно, что зайца спасло чудо, ранение не могло быть легким и где-нибудь метрах в двухстах-трехстах он обязательно завалится. Но где? Собака здесь не помощница. Уже бывало не раз, Найда догонит подранка, придавит и с чувством выполненного долга встречает меня, игриво катаясь на спине и весело накручивая хвостом. А где остался трофей, показать не может, и не потому, что она несмышленая, а потому, что это не заложено в породе гончих.
Вариантов у меня не было, пришлось ринуться по следу за зайцем. Я бежал, отбрасывая от лица ветки с раскисшим от плюсовой температуры снегом, а перед глазами раз за разом прокручивались кадры таежного радео, в котором ястреб исполнял роль наездника, а заяц – необъезженного мустанга. Мне уже начинало казаться, что я воочию видел, как неуклюже завалилась на хвост птица, сброшенная ветками со спины зайца, и как беспомощно она выглядела на снегу с расправленными крыльями, такими изящными в воздухе и такими нелепыми в густом ельнике.
Проштурмовав более трехсот метров, я не только не нашел мертвого зайца, но даже потерял его след, быстро переставший кровить. Но огорчения не было, выбираясь из чащобы на край вырубки, я все больше проникался уважением к удачливому скакуну и радовался за него. Ай да заяц! Ай да молодец! Не только меня с Найдой обманывал два часа, так еще и ястреба оставил с носом.
Решение пришло само собой: этого зайца стрелять грешно, надо снимать собаку. Но не успел я прикинуть, в какую сторону после этого податься, как услышал, что Найда снова погнала бедолагу.
О, черт! Собаке ведь не скажешь, что зайца надо пожалеть. Я со страхом слушал, боясь, что собака начнет догонять подранка, к счастью, этого не произошло.
Звать Найду на гону дело бесполезное, ее можно перехватить - и то не всегда-если находишься совсем рядом. Пришлось снова становиться на гонный след. Через какое-то время справа раздался крик сороки, я стрельнул туда глазами и успел увидеть, как между деревьями мелькнул беляк. Сначала показалось, что и на этот раз он пройдет стороной. Но нет, сделав небольшую дугу, он остановился, послушал еще далекую собаку, а потом спокойными прыжками прошел совсем рядом со мной. Я даже успел разглядеть следы неудачной атаки ястреба, они были видны в самом конце спины, при этом не такие уж страшные.
Но вот появилась Найда. Я бросился к ней, подавая, как можно строже, команду «Стоять! Стоять!» В первые мгновения показалось, что она не послушается и не даст себя взять, но все же остановилась, посмотрела на меня с явным укором и обреченно опустила голову, подставляя под ошейник.
В двух километрах за вырубкой я снова отпустил собаку, а сам нашел валежину, смахнул с нее снег и присел, чтобы дать отдых ногам, уже давно просившим о такой милости.
В зимнем лесу было совсем тихо, лишь дятел усердно простукивал засохшую березу, давно потерявшую свои ветви и теперь скорбно поднимавшую к мутному небу торчащие во все стороны обломанные культи. То, что когда-то, судя по всему, было роскошным деревом, сегодня являло собой странную скульптуру поп-арта, напоминавшую о скоротечном времени и бренности всего живого на земле.
Декабрьский день короче воробьиного шага. В моем распоряжении оставалось часа полтора.
Найда, как бы почувствовав, что времени у нас всего ничего, успела добраться до лежки нового зайца, и я снова побежал, решая на ходу вечный вопрос на охоте с гончей: где стать. Но, как оказалось, можно было и не торопиться. Метров за сто пятьдесят заяц резко свернул в сторону и пошел в такую заболоченную крепь, что никаких шансов у меня не было.
Прошло два часа. Сумерки как-то незаметно загустели, и стало темно. Я решил снять собаку с гона. Но не тут-то было, Найда вошла в раж и гоняла лучше, чем днем.
Накричавшись и натрубившись в рог до того, что губы стали как две сардельки, я ругал Найду за непослушание всякими плохими словами, вспоминая и осину, на которой когда-нибудь ее повешу, и все болезни, от которых она когда-нибудь околеет. Но хотя я и ругал собаку, в голосе угадывалась скрытая радость, если не гордость.
Гончатники, конечно, меня бы поняли. Это тот случай, когда страсть к преследованию зайца оказывается сильнее воспитанного послушания. И это, наверное, единственная ситуация, когда непослушание собаки радует душу охотника.
Слушая страстный голос Найды в тихом уснувшем лесу, я уже молча, про себя продолжал то ли ругать, то ли хвалить собаку: - Ну, дрянь вислоухая, последний раз тебя жду, в следующий раз плюну и уеду один.
Неправда это.
Ни один охотник, если он охотник, просто так не оставит собаку в лесу. Не оставлю, конечно, и я.
И моя дрянь вислоухая знает об этом.


              



ЛЮБОВНОЕ СВИДАНИЕ


Охотничьи рассказы

Не знаю, отчего так происходит, но стоит только мне чему-нибудь очень уж обрадоваться и впасть в эйфорию, как  судьба через какое-то время обязательно даст по башке, словно напоминая  - жизнь на земле не есть повод для безмерного веселья, и что вообще мудрость – сестра печали.
Так случилось и в тот раз, когда я открыл в наших лесных угодьях хвостатых дровосеков. Помню, на охоте я тогда маленько заплутал и возвращался  поздновато. Солнце уже было над самым лесом, приходилось торопиться, чтобы успеть засветло преодолеть захламленную низину с небольшим ручейком. Уже на другой стороне ручья обратил внимание на лежащее дерево, вся крона которого была одета в листву, хотя и пожухлую. Необычность была в том, что на дворе стоял октябрь, а к этому времени все листья, выхлестанные бесконечными дождями, потеряв свои краски, уже давно устилали мокрую землю.
Глаза невольно скользнули вдоль ствола не расставшейся с листвой осины, и тут всё стало понятным: у самого комля ствол был срублен - будто какой-то великан затачивал карандаш. Вот это да! Я радостно вскинул руки вверх, как футбольный фанат на стадионе, ура! Наконец-то и в наши края добрался его величество бобёр! Это он так подгрызает деревья.
Осина была свалена рядом с нашим заповедным озером, на котором стояла рыбацкая покосившаяся от времени избушка. Однако я под впечатлением радостного открытия почему-то сразу решил, что бобры будут жить в ручье, станут там возводить свои плотины и вообще обогатят наш лесной угол. Потом еще долго пребывал в приподнятом настроении, даже обижаясь немного на своих приятелей, воспринявших новость гораздо спокойнее.
Теперь вот пришлось забираться в засаду, чтобы пальнуть в «его величество» из двустволки.  И совсем не потому, что бобер мне был нужен в качестве  трофея. Отнюдь. Я и дробь зарядил мелкую, чтобы только напугать его. Причина была в другом. Прошло не так уж много времени, а наше поначалу безобидное соседство превратилось в тяжелое противостояние.  Этот зубастый лесоруб, не считаясь ни с чьими интересами,  поселился не в долине ручья, а  начал плодиться и осваивать озеро. Очень скоро его усердие превратило некогда  живописные берега в картину, про которую люди говорят – Мамай прошел. Хочешь  - не хочешь, а что-то надо было  предпринимать…
Я сидел у самого берега на полусгнившем выдолбленном полвека назад челноке, прячась за ивовым кустом, уже распустившим свои пушистые цыплячьи котики.
Вечерело. Солнце свалилось за высокую еловую гриву на противоположном берегу и откуда-то сверху, наверное, с позолоченного неба, готового принять первую звезду, на землю опустились сказочная таинственность и тишина, которую не смели нарушить даже птицы, переполненные весенней страстью. Чуть позже, опомнившись, они снова будут распевать любовные серенады до самого рассвета, но в эти минуты, будто подчиняясь невидимому дирижеру, все смолкают и слушают весну.
И я затаив дыхание вбирал в себя очарование майского вечера, нет-нет да и возвращаясь к мысли, ну почему мы так редко остаемся наедине с природой, с этой непередаваемой красотой? Как и чем удерживает нас каменный, бездушный город?
Вдруг с пугающим шумом откуда-то сверху  чуть ли не на голову мне свалился кряковый селезень. Я затаился еще сильнее. Несколько минут пижон с колечком на шее и  залихватски вздернутыми перышками на конце хвоста не двигался, прислушиваясь и оглядываясь, а потом медленно поплыл вдоль берега в другой конец загубины.
Ну, вот и свиделись мы с тобой, дружок. Тут надо пояснить, не далее как три дня назад я прочел в журнале просто невероятное. Оказывается, этот хлюст -  настоящий сексуальный маньяк! И кто бы мог подумать! Весной, как выяснилось, в его голове, кроме любовных утех, абсолютно ничего нет. Автор журнала был явно не дилетант, он вполне убедительно поведал, что прячется за этим на первый взгляд безобидным красавцем. Всякий раз дело доходит до того, что бедная уточка прячет свое гнездо не столько от  разных хищников, жаждущих полакомиться яйцами, сколько от своего ненормального супружника. Он, правда, яйца не ест, но если найдет – обязательно все разобьет, чтобы склонить «серую шейку» снова предаться…ну, вы сами понимаете, к чему он может ее склонять…
Проплыв метров двадцать, селезень повернул обратно и вдруг начал кричать. Я не знаю утиного языка и не берусь утверждать, чего он там выкрикивал, одно было очевидно – селезень кого-то звал. Первое о чем подумалось: наверное, зовет  дружка. В эту пору, когда уточки почти все время заняты  гнездами, селезни частенько коротают время небольшими компаниями.
 Никто на зов ухаря не отзывался, а он всё кричал и кричал, плавая как заведенный до камыша и обратно, до камыша и обратно.
Мои мысли снова вернулись к журнальной статье,  которой я хоть и поверил, но червь сомнения  все-таки остался. Сначала очень слабенький еле слышный голосок где-то внутри  принялся канючить, мол, в жизни всё совсем не так, как написано в  том журнале, что вообще в природе не может быть ничего подобного, что не такая она глупая, как иногда нам кажется. В ответ на эти адвокатские нашептывания другой голос с чувством собственной правоты иронично парировал: брось, прохвост твой селезень, а спасаешь ты его подмоченную репутацию только из мужской солидарности. Небось, собственные грешки мучают?
Но чем дальше продолжалась эта дискуссия, тем больше крепла во мне вера в то, что на бедную птицу возводится напраслина. За многие годы общения с живыми существами - летающими, бегающими, плавающими - я давно убедился - всё в природе разумно, человеку у нее учиться да учиться.
Бывают, конечно, исключения, например у львов, но там присутствует хоть и жестокая, но все же логика. Когда набравший силу молодой самец завоевывает чужой прайд, по сути чужой гарем, то он убивает всех львят. Только поступает он  так не со своим, а с чужим потомством и делает  это, чтобы львицы быстрее были готовы к свадебным играм, чтобы родили уже ему собственных  львят,  его наследников. За них-то, понятное дело, он кому угодно голову оторвет.
Но даже такое поведение в мире зверей - действительно особый случай. Ну, а чтобы убивать своих детей в зародыше…нет, что-то тут не так…
Вдруг у меня за спиной раздался выстрел,  я от неожиданности даже пригнулся. Ну, черт, ты у меня достреляешься! Это бобер, рассекретив мою засаду, ударил хвостом по воде, предупреждая сородичей об опасности. Одновременно взмыл в небо и селезень, тут же заложив вираж в сторону соснового мыса.
 Всё, можно было возвращаться в избушку -  после обьявления тревоги увидеть бобра даже издалека шансов не было никаких. Но вечер на озере был так хорош, воздух был таким кристально чистым, что я, отложив ружье, остался сидеть, слушая перекличку журавлей на дальнем болоте и любуясь вальдшнепами, тянувшими над прибрежными ольшаниками.
Ноги уже начали затекать, от воды всё больше тянуло холодом. Пора было идти греть чай, как вдруг в воздухе что-то прошелестело, и я увидел, что вернулся напуганный бобром селезень. Это меня заинтриговало. Что, снова начнет кого-то звать?
 И действительно, чуть-чуть осмотревшись, мой знакомый начал призывно крякать, продолжая совершать те же маневры- к камышам и обратно, к камышам и обратно.
Нет уж, решил я про себя, буду сидеть до победного конца, или селезень охрипнет, или откроется разгадка.
Через какое-то время мне уже стало жалко несчастную птицу, которая безнадежно – я в этом уже был точно уверен - продолжала кого-то звать. Да пошли ты своих корешей подальше, мысленно советовал я неугомонному селезню. Настоящие друзья так не опаздывают. Не унижайся, приятель.
И вдруг, словно кем-то подброшенный из воды, селезень взмыл  вверх. Не раз и не два на охотах мне приходилось видеть эти абсолютно вертикальные взрывные старты  кряквы в минуту смертельной опасности.
 Не успев сообразить, что же стряслось, я заметил, как селезень резко взял в сторону, и тут сверху донеслось кряканье другой утки, явно «серой шейки».
 В мой рассказ в этом месте вкралась неточность. Услышал я не кряканье, нет, а нечто совсем другое. Мне, кажется, были слышны настоящие утиные слова, при этом такие приветливые, такие нежные, что не оставалось никаких сомнений - встретились два любящих создания. Пара птиц, видневшаяся на потемневшем небе только своими силуэтами, пролетела прямо над моей головой, почти касаясь друг друга крыльями, всё так же продолжая счастливо ворковать.
Я шел по еле заметной тропинке в загустевших сумерках, а на душе было светло, будто это меня сегодня кто-то так верно ждал. Вот тебе и журнал, вот тебе и маньяк, разоряющий собственное гнездо. Да селезень может больше всех тревожится за него, а не появляется  рядом, чтобы хищники не выследили. Поэтому и ждал уточку в условленном месте. А мы, экие умники, давай на него ярлыки навешивать.
  После ужина, лежа в избушке с закрытыми глазами на дощатых нарах, я мысленно восстанавливал картину любовного свидания и всё пытался разобраться: кому все же я больше завидовал в те минуты: ему или ей. В тот вечер я провалился в  сон, так и не решив, кому же. А сегодня, спустя три года, знаю точно - я завидовал им обоим, а вместе с ними всем, кто любит и любим, потому что любовь – это чудо, с которым ничто не сравнится.


              



Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЖИЗНЬ!


Охотничьи рассказы

Это было невероятно. Прямо из-за ближайших кустов, уже побуревших от первых заморозков, вдруг появился огромный неправдоподобно белый нос морского корабля, украшенный будто серьгой разлапистым якорем. С каждой минутой судно продвигалось все дальше, закрывая собой угрюмые еловые гривы - главные достопримечательности местного пейзажа. От того, что сознание отказывалось верить, будто корабль может плыть по суше, создавалась полная иллюзия, что началось какое - то странное театральное действо и белый корабль - не что иное, как циклопического размера декорация, которую тащат за веревку рабочие сцены.
Приятель, к которому Виктор Палыч приехал в гости, много раз видел, как проводят по Беломорканалу морские суда. Сейчас он весело что-то говорил, раз за разом поглядывая на гостя, ожидая прочесть на его лице то, что сам испытал, впервые увидев это необычное почти сказочное зрелище. Но вместо ожидаемого удивления он вдруг заметил, что Виктор Палыч побледнел и начал дрожащей рукой ослаблять галстук.
На все вопросы - что случилось - гость одними губами отвечал: потом, потом.
И только спустя полчаса, уже по дороге в поселок Виктор Палыч начал рассказывать.
Года три тому назад его - уже лысеющего от всех радостей жизни инженера отдела капитального строительства, профком в день рождения наградил, как было торжественно объявлено, почетной грамотой и ценным подарком - набором снастей для зимней рыбалки. Ценности во всей этой коробке, перевязанной глуповатой розовой лентой, было с гулькин нос, а вот подвох он почувствовал - казначей профкома, отвергнутая когда-то им дама, пыталась уесть Виктора Палыча, намекая на отсутствие у него мужского начала. Отчасти она была права, потому что все эти охоты и рыбалки, посиделки с коньяком за преферансом и прочие мужские забавы ему были не нужны. У него была своя, можно сказать, интимная страсть, о которой он старался не распространяться, чтобы избежать насмешек окружающих: еще со школьных лет он собирал коллекцию спортивных значков и она забирала все его свободное время.
Коробку с рыбацкими причиндалами и упреком казначейши Виктор Палыч решил подарить племяннику и забыть о ней раз и навсегда. Однако выполнить задуманное не успел. Через пару дней к нему зашел сосед по лестничной клетке и уговорил поехать на рыбалку на Онежское озеро, потому как его приятель занемог, а по одному на Онего никто не ездит - там всякое может случиться. И сегодня Виктор Палыч не смог бы признаться себе, что укол обиженной им женщины все же достиг цели, ничто другое не заставило бы его решиться на столь опрометчивый во всех отношениях шаг.
Опрометчивый это еще мягко сказано, когда в четыре часа утра его заторможенное сознание начал терзать звонок будильника, и наконец до него дошло, на что его черт дернул вчера согласиться, он костерил себя похлеще, чем подвыпивший сосед жену, случайно опрокинувшую бутылку пива.
Как он собрался и как они ехали в темноте сто с лишним километров он почти не помнил. Ощущение реального мира появилось только на берегу озера, когда, выйдя из машины, он вдохнул свежего морозного воздуха и увидел то, чего кажется не видел никогда в жизни.
Маленькую деревеньку из десятка домов, разбежавшихся по склону высокого холма, словно стайка серых куропаток, накрыл роскошный звездный купол, соединявшийся с землей где-то далеко внизу, намного ниже привычной линии горизонта. Такой сказочной небесной сферы, с яркими звездами не только над головой, но и почти под ногами Виктору Палычу видеть не доводилось.. Весенний наст, отражавший своими крошечными льдинками таинственное, струящееся из космоса свечение, создавал удивительную картину заколдованного мира с безмятежно спящими домами, звездным небом и неземной тишиной.
Но это радостно-мажорная нота быстро улетучилась, как только они вышли на лед. Днем солнце уже порядком набирало силу, и везде особенно у трещин было много воды. Эти огромные лужи были не глубокими, однако корка молодого льда, нараставшего за ночь, не выдерживала и ноги, обутые в безразмерные чулки химзащиты, раз за разом проваливались, отчего лоб уже через сотню метров стал мокрым. А впереди еще ждало -об этом страшно было и подумать – без малого пять километров .
Помянув недобрым словом себя, злопамятную казначейшу и соседа, совратившего с пути истинного, Виктор Палыч через какое - то время оглянулся назад, с тайной надеждой убедиться, что они уже прилично отмахали и деревенька осталась далеко позади, однако дома, подкрашенные розовыми красками набиравшего силу восхода, оказались совсем рядом и он был готов в очередной раз чертыхнуться, как вдруг увидел, что от крайнего дома отделилась черная точка и покатила в их сторону.
Оставшийся путь они преодолевали втроем. Черныш, так звали догнавшую их остроухую лайку, оказывается был хорошо знаком не только компаньону, но и всем рыбакам, гонявшимся с блесной за сигами в этих местах. Пес всегда сопровождал выходивших на лед людей, рассчитывая на угощение во время коллективных трапез . После выпитого из нержавеющих фляжек, рыбацкие души оттаивали, их всякий раз переполняла любовь ко всему на белом свете и они, соревнуясь в щедрости, готовы были отдать лучший кусок смышленому, а главное удивительно верному Чернышу, уходившему на весь день вместе с рыбаками, даже когда на озере уже с утра по -настоящему мело. И сегодня, будучи уверенным, что ему хоть маленько да отколется, Черныш весело бежал впереди по застекленным лужам, беззаботно разбрасывая свои гавканья то влево, то вправо, но больше всего, казалось, он приветствовал уже поднимавшееся над горизонтом отдохнувшее за ночь солнце .
Первые два часа Виктор Палыч как прилежный ученик выполнял все наставления своего напарника, но вскоре понял, что рыбалка все же дело не его, и перебираться в шарабан из своих привычных глубин у сигов нет ни малейшего желания. Бросив удочки, он расстегнул полушубок, снял шапку и, подставив солнцу, как любил говорить, морду лица, попытался насладиться редкостным по красоте весенним денечком. Но тут, будто почувствовав, что один из рыбаков предался безделью, с явным желанием познакомиться с ним поближе, а заодно проверить его способность делиться колбасой, пожаловал Черныш, и, не раздумывая, сунул свою уже отмеченную сединой голову прямо на колени .
Виктору Палычу ничего не оставалось делать как запустить пальцы в роскошный загривок хитреца и лезть в шарабан за угощением. Ну и плутяга ты, братец, ну и сукин сын приговаривал он, почесывая млеющего от удовольствия Черныша. В ответ тот помахивал закрученным в тугой крендель хвостом, сильнее прижимался к ногам рыбака, да поглядывал маленькими как у медведя глазками в сторону пакета с бутербродами. А еще говорят, собаки сама честность, корил Виктор Палыч Черныша нарочито сердитым голосом . Жулик ты, да еще какой, таких как ты поискать надо, впрочем, скажу я тебе по секрету, нашему брату в этом деле все же нет равных . Обманываем мы друг друга на каждом шагу, да еще наивно верим будто чужие обманы , видны, а наши остаются незамеченными.
Черныш, заморив червячка, казалось внимательно слушал откровения человека, на самом же деле он поглядывал в сторону дальних торосов, из-за которых должен был появиться третий член компании, уходивший на поиск рыбы. Солнце было уже высоко, дело шло к обеду, а уж это время Черныш нутром чуял.
И действительно, вскоре на сдвинутых шарабанах появилась рыбацкая скатерть самобранка с колбаской, лучком, шматком сала, термосом в войлочном футляре и вместительной фляжкой.
Однако даже первый тост произнести они не успели - Виктор Палыч, нарезая хлеб, поинтересовался, с чего бы это сидевшая невдалеке компания рыбаков, вдруг резво побежала в сторону берега. Напарник, подняв голову, тревожно выдохнул - ледокол, мать его ... и начал все скидывать обратно в шарабан.
Сначала Виктор Палыч не мог взять в толк, к чему такая срочная эвакуация, но и без подсказки быстро понял: ледокол, открывавший навигацию на озере, отрезал им путь на берег. Обойти же водную преграду шансов не было : влево полсотни верст, а вправо и того больше. Забросив шарабаны за спину и подхватив ледобуры, они то же взяли с места в карьер.
Казалось, что у них есть небольшой запас времени и все обойдется малым потом. Но это только казалось. В первой же луже Виктор Палыч поскользнулся и грохнулся так, что шапка отлетела в сторону. Пришлось сбавить обороты.
Напарник был помоложе и потренированнее, ему этот марш - бросок давался легче, а вот Виктор Палыч понял, что влип не на шутку. Уже через десять минут не только лицо, но и вся спина стала мокрой от пота. Он распахнул на ходу полушубок, который сегодня оказался так некстати, стащил шарф, однако все равно дышать было трудно, он хватал воздух открытым ртом, а сердце, не справляясь с такой нагрузкой, легким жжением за грудиной уже напоминало о себе.
В последнее время Виктор Палыч убедился, что такое гены: так же как и отец, к сорока годам он «подхватил» грудную жабу, и то, что у современных эскулапов это называется стенокардией, ничего не меняло. О былой прыти надо было забывать раз и навсегда.
Видя, как трудно Виктору Палычу дается гонка, напарник старался его подбодрить всякими шутками - прибаутками, наконец отобрал у него ледобур и, прибавив скорости, крикнул, что постарается тормознуть ледокол.
Уже вторая таблетка нитроглицерина растаяла под языком, а боль в груди только нарастала. Превозмогая ее, он старался не сбавлять ход, однако ватные ноги не слушались, он раз за разом терял равновесие пока не упал на колени. Стоя на четвереньках, сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, Виктор Палыч смотрел на равнодушный корабль, отрезавший путь на берег, и силился понять, почему капитан не застопорит машину. Ему казалось, что он даже видит человека на палубе, смотрящего на него в бинокль, как на ползущую по льду букашку. А капитан, наверное, решил, что отставший рыбак лишку принял на грудь, и ему для полного кайфа не хватает только музыки. И тут над бескрайними просторами озера, разомлевшего под весенними лучами солнца, из мощных судовых динамиков раздались звуки популярной в те годы песни « Я люблю тебя, жизнь». Виктору Палычу эта песня никогда не нравилась. Даже проникновенный голос любимого в народе певца не мог избавить его от ощущения какой - то фальши, спрятанной в нарочито бодрых словах. Сегодня нелюбимая песня, видимо, решила расквитаться и доконать его окончательно.
Уже ничего не видя перед собой, он продолжал идти наперерез ледоколу, а сумеречное сознание раз за разом воскрешало в памяти предупреждение знакомого кардиолога: с твоим сердцем, Виктор, шутить нельзя, заболело - сразу же тормози, иначе можно инфаркт схлопотать.
Тем временем нос уже совсем близкого корабля неумолимо продвигался все дальше, закрывая собой знакомую деревеньку и Черныша, катившего также резво как и утром только в обратном направлении.
И вот, когда ледокол окончательно выиграл эту странную гонку, сотворив на пути бедолаги целую речку с плавающими льдинами, судно великодушно остановилось.
Виктор Палыч, без шапки, со слипшимися от пота волосами почти в бессознательном состоянии приближался к ледоколу, и чем ближе он подходил, тем тяжелее давались ему последние метры. Не забери у него напарник шарабан, он точно не дотянул бы. А так доплелся еще до ближайших торосов, где не было воды на льду, и только там рухнул навзничь как подкошенный. Он лежал с закрытыми глазами в полной прострации не в силах ответить на вопросы встревоженного товарища, и только гул судового двигателя, работавшего уже на полную мощность, тонкой ниточкой связывал его с окружавшей действительностью.
Очнулся Виктор Палыч от того, что на его лицо кто-то начал кидать снег. Он открыл глаза и замер от удивления. Во всю светило щедрое апрельское солнце, а в воздухе откуда-то с бесконечных высот опускались такие крупные хлопья снега, какие рождаются только в весеннем небе. Снежных парашютов становилось все больше и больше, они все чаще опускались на глаза, мешая смотреть, но Виктор Палыч не мог оторваться от этой фантастической картины. Сердце уже успокоилось, силы потихоньку начали возвращаться, он лежал, слизывая языком прохладные капли растаявшего снега, и смотрел, смотрел в небо, где по воле невидимого колдуна рождалась эта снежная феерия. Наконец снежный заряд начал слабеть, в небе появилось больше голубизны, и тут Виктор Палыч увидел прямо над собой белую чайку. Она грациозно махала крыльями среди белых снежинок и казалась огромной бабочкой.
От голубого весеннего неба с тысячами и тысячами снежинок, от этой сказочной белой птицы, уже прилетевшей из теплых краев, от того, что злоключение с ледоколом уже позади и не надо больше рвать сердце , душа Виктора Палыча переполнилась радостью, он улыбнулся и, не отдавая себе отчета, одними губами прошептал: - я люблю тебя, жизнь!


              



УШАСТИК


Охотничьи рассказы

О том, что совсем рядом с моим лесным домом, всего-то метрах в двухстах, пируют медведи, я узнал совершенно случайно.
             Помню, в то утро я отправился по грибы в дальний конец озера. Раз за разом, тихонько опуская весла в воду, я плыл на своей старенькой лодке вдоль берега, наслаждаясь чудесным утром ранней осени, с уже загустевшим туманом над водой,  с первыми золотыми прядями в кронах прибрежных берез и ласточками в небе, ставящими свое чадо на крыло. За четверть века всё это я видел перевидел, наверное, тысячу раз, но  красотой еще никто не пресытился, и я глазел и глазел, прикрыв немного веки, спасаясь от лучей запутавшегося в кустах яркого золотого диска.
            Сразу за мыском, на котором находилось деревенское кладбище, ставшее теперь еще и кладбищем вековых деревьев, падавших на могилы некогда живших здесь людей, росла черемуха. Проплывая мимо, я всегда любовался ее необычной шаровидной кроной, будто ее подстригал и холил неведомый садовник. В тот раз на ветке черемухи шевельнулась какая-то птица. Глянув в ту сторону, машинально отметил, это моя хорошая знакомая - местная ворона, давным - давно построившая гнездо на кладбищенской сосне и на правах хозяйки патрулировавшая все окрестности озера. Взгляд не задерживаясь, снова заскользил по прибрежным зарослям.
            В сладкой полудреме проплыл еще метров сто, как вдруг снова померещилась в кустах ворона. Пришлось маленько взбодриться, и тут до меня дошло, что никакой новой вороны нет, а перед глазами маячит всё ещё та, первая.  У кладбища, я хоть и взглянул на ворону мельком, все же успел на подсознательном уровне обратить внимание на  какой-то очень уж необычный вид птицы, и сейчас мозг требовал разгадки.
 Вороны - известные хитруньи, мало кто из пернатых может с ними тягаться в сообразительности, но видок этой «каркуши» был слишком уж вороватый. Если бы она тогда не шевельнулась, я бы точно ее не заметил вытянувшуюся вдоль ветки и затаившуюся, почти так же, как затаиваются рябчики, завидев охотника. Прокручивая в голове увиденную картину с подозрительной вороной,  все больше приходил к выводу, что дело тут не чисто. Видимо, я случайно застукал плутовку за каким-то занятием,  которое она явно не хотела рассекречивать.
            На обратном пути, чтобы лучше видеть берег, развернул лодку кормой вперед.
Ворона все еще была на месте, она заблаговременно поднялась с земли и снова затаилась в «шарике». Лодка медленно приближалась, и тут…ну, где же раньше были мои глаза? Прямо у воды, возвышаясь над прибрежной осокой разлапистыми рогами, виднелась лосиная голова. Тут же ударил тошнотворный запах разлагавшейся плоти. Подьехав поближе,  смог рассмотреть, что папоротник, росший в этом месте небольшой куртинкой, весь вытоптан медведем, а туша наполовину сьедена.
Пришлось, перед тем как сойти на берег, постучать веслом о борт, да еще и покричать. Для встречи с косолапым его «закусочная» - не самое лучшее место. Со своей добычей никто просто так не расстается, что уж говорить о хозяине тайги…
Осмотрев внимательно место и подходы, протоптанные с разных сторон в густом малиннике,  понял, этот лось – «общественное достояние», к нему наведывается не один мишка. На нескольких  ольшинах обнаружились даже следы маленьких коготков, уходивших высоко в верх. Видимо, трапезу медведицы с малышами прерывал приход более крупного зверя, и мамаша давала команду медвежатам забираться на деревья от греха подальше. А то, что здесь побывал и самый главный топтыгин, сомневаться не приходилось, достаточно было взглянуть на его следы, величиной с шапку.
            Всё для меня становилось понятным, кроме одного – что случилось с быком? Браконьерство исключалось, рядом с домом, едва ли кто-то рискнул бы заняться таким грязным делом. Не похоже было и на то, что крупного лося,  в  расцвете сил, мог завалить медведь, да и опять же, запахи жилья, хлопанье дверей невдалеке…Однако трагедия была налицо – могучий зверь не дожил до свадебного гона совсем немного, и теперь по законам природы достался санитарам леса,  способным за три версты учуять запах тлена.
            Случись эта находка годков на пять раньше, я бы тут же начал мастерить лабаз для засидки. Это же такой фарт для охотника, найти готовую приваду да еще рядом с домом. Но… всему свое время. Однажды жизнь леса я увидел совсем по-другому и навсегда зачехлил ружье.
Сходив за проволокой, привязал голову лося к дереву, чтобы не лишиться трофея – роскошных рогов с десятью отростками на лопатах.
А после ужина  просидел на крыльце дома до полной темноты, навострив уши в сторону кладбища, прислушиваясь к каждому звуку, и порой мне казалось, что там слышна медвежья возня и даже чавканье. Хотя, в тот вечер всё это мне могло и  показаться.
Уже перед сном, лежа в постели, мысленно рисовал картину медвежьего подхода к лосю. Косолапые только с виду такие грузные и неуклюжие, это только кажется, что под ними сучки должны трещать, как под нашими сапогами. К лосиной туше Михайло подойдет бесшумно, как привидение. И чем ближе будет подходить, тем больше будет осторожничать и принюхиваться. Казалось бы, с его-то силенкой! Ан нет, и он – хозяин тайги, знает - осторожные живут дольше.   
 И еще я думал в эти минуты, что не один медведь принюхивается и прислушивается в малиннике. Многие лесные обитатели уже знают о погибшем лосе и надеются пожировать на дармовщинку. Не каждый  день судьба подбрасывает целую гору  еды! Тут только не зевай, набирайся терпения и жди своей очереди за более сильным. Хоть понемногу, но всем достанется: и зверям, и птицам, всем, кто не брезгует подобным деликатесом.
 Невольно подумалось, а случись что-нибудь похожее у нас, «гомо сапиенсов»?  Небось, тут же находка была бы приватизирована, выставлена охрана, и остальным оставалось бы только облизываться, стоя на удалении, а то еще и выкрикивать «приятного аппетита» приватизатору, обладателю большого следа и больших зубов.
Получается, что дикая природа живет по более честным правилам. Но не будем пессимистами, не всё так мрачно. Иногда и мы бываем на высоте, и мы, презрев личную выгоду и корысть, порой совершаем поступки, которые приближают нас к Богу, и за которые нам люди дарят светлые улыбки и крепко жмут руку. И мы в эти минуты просветленные и счастливые жмем им руки, вдруг осознав, как много на земле хороших людей с открытым взглядом и распахнутым сердцем!  И все же… такие «добродетели» как коварство, подлость, обман, увы, это – тоже наше.
Назавтра утром я должен был возвращаться в город и только через три дня смог вернуться. Не откладывая, вооружившись биноклем, устроил наблюдательный пункт прямо в лодке, выглядывая из-за кладбищенского мыска.
Вечерело. Низкие облака, готовые вот-вот заморосить теплым грибным дождем, до срока погасили зарю на западе, и сумерки темно-серой вуалью легли на берега озера.
Я просидел уже часа полтора, но ничего интересного так и не увидел, кроме двух ондатр, проплывших рядом с лодкой миниатюрными буксирами, напоминая своими хвостами остатки оборванного троса.
            Надежда увидеть медведя уже покидала меня, как вдруг ветки кустов зашевелились, и я приник к биноклю. Голова лося стала видна, как на ладони, а рядом пузатенький медвежонок – первогодок с замусоленной мордочкой. Вдруг он встал на задние лапы, держась передними лапами за лосиные рога, и тут я заметил, что у него одно ухо, будто кем-то срезано наискосок. Оно торчало острым треугольничком, как у купированного добермана. «Где ж ты, голубчик потерял полуха,»- спрашивал я мысленно медвежонка, и тот будто догадываясь, что на него смотрят, потер голову лапой, словно хотел на кого-то пожаловаться. «Ладно, ушастик,»- пожалел я малыша, «это не беда – потерять полуха, была бы голова на месте.»
            Почему я назвал этого медвежонка ушастиком, сам не пойму. Как-то сразу само собой выскочило, а потом хоть я и понимал  всю несуразность, переименовывать не стал.
А тут еще появился  другой медвежонок, и чтобы не путаться, ушастик так и остался ушастиком.
            Больше я его не видел. А вскоре «ресторан» «Под черемухой» вовсе закрылся, медведи утащили даже шкуру лося. Остался на месте только привязанный к дереву обглоданный череп с моим трофеем.
            С тех пор прошло, наверное, лет десять, если не больше. Я уже почти забыл о том несчастном лосе, закончившим свою жизнь на берегу лесного озера. Ушастика я тоже вспоминал все реже, слишком много наслоилось новых впечатлений и встреч.
            И все же судьбе было угодно, чтобы наши стежки-дорожки пересеклись еще раз. Случилось это на том же озере теплым майским днем. Мы с московским приятелем, поставив сети, решили еще посмотреть вечерний ток тетеревов, которые каждый год свадебничают за дальним мысом.
            На правах хозяина я сидел на веслах, а гость, откинувшись на корме, балдел от удовольствия, глядя на первозданную красоту окружавшего нас мира и слушая сходивших с ума прилетевших на родину птиц. Действительно, вокруг была такая красота, что даже у меня, считай аборигена, дух захватывало. Да и можно ли вообще спокойно созерцать золотистое предзакатное небо, вымытые зеленые гривы ельников и только что освободившееся от ледяного плена озеро, воды которого, повинуясь какому-то колдуну, замерли огромным зеркалом? В таком расслабленном состоянии мы уже почти обогнули мыс, как вдруг приятель, сидевший лицом по ходу движения, что-то заметил на воде и тут же предположил, что впереди плывет лось. Я налег на весла, и вскоре выяснилось, что это не лось, а медведь! Вот это да! Никогда мне не доводилось видеть такого осторожного зверя, плывущего совсем рядом. Издали случалось, а так, чтобы в нескольких метрах…
            Хозяин тайги, переплывавший загубину в самом узком месте, тоже нас заметил и заработал лапами быстрее, но лодка есть лодка, мы быстро приближались. Понимая, что зверь будет нервничать, решили эскортировать его на расстоянии. 
            Когда между нами оставалось всего метров тридцать, я, глядя через плечо, заметил какую-то асимметрию в торчащей из воды голове, и тут же екнуло сердце: неужели Ушастик?! И точно, вскоре хорошо стало видно, что у медведя одно ухо необычной треугольной формы.
            Мы сопровождали медведя,  держась чуть сзади, метрах в семи, и я пытался знакомца успокаивать, повторяя тихим ласковым голосом - «Ушастик, Ушастик». Но медведь все же нервничал, плыл изо всех сил, со страхом поглядывая на лодку. Он так громко дышал, что можно было подумать, у него не легкие, а кузнечные меха.
 У берега я притормозил лодку, ожидая, что же будет дальше. И вот лапы могучего зверя коснулись дна. Одним рывком он выбросил свое тело из воды на пляжную гальку. В это трудно поверить, но медведь, забыв про опасность, повинуясь инстинкту, тут же стал отряхиваться от воды. Он сделал это потрясающе красиво, создав волновое движение тела от головы до хвоста, разбрасывая брызги во все стороны густым дождем. И только потом, отскочив еще метров на пять, медведь позволил себе оценить своих преследователей. Он молча смотрел на нас, стоя в полоборота, и я радовался за Ушастика. В нем не было ни страха, ни злобы. Перед нами был могучий хозяин леса почти соломенного цвета, удивительно красивый, и только необычное ухо отличало его от тех рекламных, которых сейчас частенько показывают по телевизору.
 И еще помню, меня тогда царапнула мысль -  не дай Бог, чтобы этот зверь когда-нибудь исчез вовсе. Во истину опустеет лес, всё в нем потускнеет и станет пресным, как дистиллированная вода.


              



ГЛУХАРИНЫЕ ЗОРИ


Охотничьи рассказы

Кому-кому, а глухарю напоминать о свадьбе не надо. В погожие дни марта он уже вовсю вышагивает в районе тока, оставляя на снегу две черты от опущенных крыльев. Может показаться, что лесной петух слишком уж торопится, начиная хороводить задолго до сватовства, но в природе все разумно и всему есть объяснение.
Вот и раннее посещение тока имеет веские причины. Вся территория токовища разделена между глухарями, каждый владеет своим участком. Те, что в середине, более выгодны, потому что сюда любят прилетать глухарки, а на окраине велик риск и не свидеться с невестой. Будь такая ситуация у людей, они непременно начали бы перераспределять участки правдами и неправдами, используя связи, деньги. В этом наш брат хорошо преуспел. Дикая природа порядочнее и честнее, глухари выясняют свои отношения в открытых турнирах. Все начинается с вечера. Лишь только умолкнет лучший вокалист тайги — певчий дрозд, глухарь, не поднимаясь над лесом, лавируя между кронами, стараясь быть незамеченным, прилетит на ток и усядется на толстый сук облюбованного дерева. Бесшумно сесть такой крупной птице трудно, и это единственный случай, когда глухарь вечером выдает себя. Увы, охотники об этом хорошо осведомлены и ходят на "подслух", чтобы уточнить, сколько женихов соберется нынешней весной.
После довольно шумной посадки, будто напуганный хлопаньем собственных крыльев, глухарь надолго замолкает и сидит неподвижно, как изваяние, внимательно ко всему прислушиваясь. Но все спокойно, белесое небо наконец напиталось тёмными красками, отчего в лесу стало еще таинственней, зажглись первые звезды, и вот здесь на пороге весенней ночи глухарь может позволить себе несколько песен. Правда, страсти в них маловато, паузы необычно длинны, все говорит о том, что до настоящих событий еще далеко, это просто разминка, настройка на долгожданное утро. О глухариной песне написаны сотни страниц, и каждый рассказчик, использовав все сравнения и эпитеты, признавался, что передать ее словами невозможно. Видимо, так оно и есть. Однако в любом случае, назвав издаваемые глухарем звуки песней, мы очень и очень преувеличиваем. Весеннее чириканье воробья и то в большей степени песня, чем вокализы глухаря. Первые звуки "тэ-кэ, тэ-кэ", издаваемые с короткими паузами, похожи на постукивание сухими палочками друг о друга, а второе колено, полностью лишающее глухаря слуха, вообще напоминает пульсирующее шипение. Если эти звуки лишить того романтического фона, на котором они рождаются, легко согласиться, что слышна работа какого-то современного прибора. Очевидно, что с такими руладами могучему петуху не приходится тягаться с певчими птахами, но нет худа без добра. Зато и врагам трудно различить, глухарь ли поет, ручей ли журчит или это предрассветный ветерок перебирает густые сосновые лапки. Тут невольно возникает в голове новый рифмованный вариант известной пословицы: "Тише поёшь — дольше живешь". Но свадьба есть свадьба. Трудно претенденту на ладную рыженькую глухарку все время быть благоразумным, да и что это за жених, который не теряет голову? Где, как не перед невестой, показать свою удаль, страсть и бесшабашность? И глухарь все это продемонстрирует, но надо набраться терпения и дождаться утра.
Подкравшаяся ночь помаленьку заворожит и успокоит всех. Глухарь, сидя в середине кроны, подожмет ноги, расслабится весь и будет спать, сунув голову под крыло, точно так же, как это делают все куры, в том числе и домашние.
Быстротечна весенняя ночь в тайге. Как прекрасно сказано у поэта: "Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса..."
Даже в самое глухое время такой ночи кромешной темноты, как на юге, не бывает. Отойди от костра, дай привыкнуть глазам и увидишь звездное небо, так и не побежденное южной тушью. Волшебным куполом опрокинуто оно над землей с чуть-чуть осветленной северной кромкой. Бледно-розовая полоска в этом месте непостижимым образом переходит в тональность мягкой зелени, чтобы еще выше, где-то в районе Полярной звезды, украсить небо большим синим полем.
Трудно понять, что заставляет человека в эти минуты запрокидывать голову и, отрешившись от всего земного, проваливаться своим сознанием в космическую бесконечность. Кто тот колдун, что на время лишает нас тверди под ногами, вознося наши души в другие миры? Как жутко там бывает им и как сладко! Весеннее ночное небо! Нет сил отвести глаза от его световой симфонии, могучими аккордами которой сопровождается рождение еще одного дня.
И думается, дано ли глухарю воспринимать эту сказочную красоту? Давайте не будем торопиться с ответом. Глухарь ведь тоже житель Земли, и звезды в поднебесье для него мерцают точно так же, как и для каждого из нас. Как знать, может быть, у глухаря есть больше оснований усомниться, способен ли человек видеть красоту нашей общей планеты. Ведь порой мы спим до полудня, будто нам не ведомо, что одинаковых рассветов не бывает, что каждое мгновенье раннего утра прекрасно и неповторимо, что никто ни за какие деньги их не сможет нам вернуть… А глухарь своими первыми "тэ-кэ... тэ-кэ" потревожит тишину еще затемно. Редко кто успеет подать голос раньше. Ну, разве что чирок-свистунок мелодичным укороченным посвистом, зовущий уточку, да жутковато-дикий хохот, нет, не филина, а петушка белой куропатки. Вот уж кто по-настоящему может напугать. В сравнении с ним низкие сдвоенные крики филина "бубо-бубо" просто добродушное ворчанье, больше даже успокаивающее, чем нагоняющее страху.
Поначалу паузы между глухариными "тэ-кэ" бывают затяжными. Он как бы сомневается: не слишком ли рано начал? Но вскоре он снова издаст "тэ-кэ", уже более энергично, с каким-то скрытым нетерпением. Потом еще и еще, как бы разгоняясь, разгорячая себя. Одновременно с каждым очередным тэкэньем ступенчато поднимается веерообразный роскошный хвост, трясется поднятая кверху голова, и лесной петух полностью лишается слуха. Как говорится, хоть стреляй ему под ухом. И... стреляют! Глухота длится всего лишь 3-4 секунды, но сколько жизней этих могучих птиц оборвалось именно в эти мгновенья. Сколько их, убитых наповал и полуживых, ломая сучья и доламывая крылья, падало вниз, чтобы, глухо ударившись о еще не оттаявшую землю, стоном отозваться на всем токовище. А может, и на всей земле... С просветлением неба, когда на дальнем болоте торжественно-мажорно протрубят журавли и заведут свое бесконечное бульканье драчуны тетерева, все взрослые глухари токуют горячо, почти без пауз. Накал страсти велик, петух, двигаясь по суку то в одну сторону, то в другую, посылает свою песню в сумерки, и чувствуется, что он полон ожидания. Несомненно, он ждет невесту. Где она? Уже пора прилететь на свидание. Наконец-то послышалось приближающееся "коп-коп", это глухарка на ходу сообщает о себе.
Куда подевалась осторожность глухаря, такая верная спутница его жизни! С шумом петух срывается с дерева и продолжает на земле беспрерывные песни, ускоряя шаги с нарастанием тэканья и останавливаясь во время последнего "глухого" колена. Всегда прячущийся, сейчас он устремляется к пятнам еще не растаявшего снега, чтобы пройтись по ним взад и вперед, демонстрируя желанной глухарке да и соперникам, какой он красавец и галантный кавалер. А для полной гарантии быть замеченным подпрыгивает, сильно хлопая крыльями… И попробуй другой петух, владелец соседнего, ничем не обозначенного участка, проявить дерзость, переступить невидимую черту. Не сдобровать ему.
В прыжке ударятся глухари грудью, начнут рвать перо и бить друг друга крыльями с такой силой, что их потасовки в тихую погоду слышны за полкилометра. Для выяснения победителя иногда достаточно одной-двух минут. Противник ретируется, не заботясь о внешнем виде. Сложив крылья и опустив хвост, преследуемый победителем, бросается наутек, находя спасение на своем участке. Проходит совсем немного времени, и новые песни, еще более страстные, услышат сидящие на деревьях копалухи (так иногда называют глухарок за характерное квохтанье "коп-коп"). Вот одна из них опускается в нескольких метрах от глухаря. Он еще больше заходится, тряся головой, поднятой вверх к сочно порозовевшему небу. Но почему же он не обращает внимания на невесту, может, не видит? О нет! Все он видит прекрасно. Но, как жених, знающий себе цену, петух не торопит события, предоставляя право первой объясниться в чувствах глухарке. И его план полностью удается: глухарка приближается сама... Токование на земле продолжается до отлета глухарок с тока. Трудно сказать, почему глухари тоже не улетают. Казалось бы, надеяться на любовные утехи в это утро уже не приходится, и тем не менее свадьба продолжается. Глухарь, правда, снова вспоминает, что осторожные дольше живут, и взлетает на дерево. В минуты восхода солнца, когда оно огромным малиновым шаром поднимается из-за леса, у глухаря появляется новый прилив энергии, и он снова поет так же страстно, как и на земле.
Это бывают красивейшие мгновенья. Насытив розовыми красками небосвод, солнце, поднявшись из-за леса, сначала золотой кистью коснется только верхушек самых высоких деревьев. И станут лучше видны непревзойденные солисты весенней тайги : зарянка — этакая кроха с рыженьким фартучком на груди, и певчий дрозд — самый невзрачный из всех наших дроздов, но певец редкостный. Пройдет еще несколько мгновений, лучи солнца приблизятся к глухарю, и... произойдет чудо, миру явится птица, от которой трудно оторвать взгляд, столько таинственности в ее облике, столько настоящей первозданной природы Залитая солнцем грудь переливается яркой зеленью, опущенные книзу крылья окрашены в коричневые тона, а угольно-черный хвост, развернутый веером, отмечен белыми пятнышками, бегущими полукругом по самому краю рулевых перьев. Нежные пестринки на сером фоне мягко поднимаются со спины к голове, украшенной большими красными бровями и внушительным клювом, загнутым книзу, точь-в-точь как у беркута.
Красив глухарь, освещенный солнцем. Но услышать его песню становится все сложнее. Большинство обитателей тайги на ногах, и такая притихшая зимой, сейчас она наполняется гомоном. Кого только не услышишь поутру: радостно заливаются зяблики — самоё многочисленное племя пернатых, тинькают непоседы синицы, чуфыкают на середине еще не вскрывшегося озера черныши-тетерева, подают голос облетающие свои гнездовые угодья — всегда парой — гуси-гуменники, барашком блеет бекас, резко напоминает о себе в ручье кряква.
Кипит жизнь вокруг, но вдруг откуда-то издалека появляется необычный звук, ухо сразу ловит его и уже не выпускает. Звук приближается, все нарастает, и вот голоса птиц тонут в гуле современного реактивного самолета, мелким насекомым ползущего высоко в небе. Взгляд как магнитом притягивается к этой букашке, оставляющей за собой слишком прямой для живой природы белесый след. Появляется непреодолимое желание заглянуть внутрь самолета. В эти ранние часы пассажиры, наверное, безмятежно спят, откинув мягкие кресла.
Что снится им? Какие видения тревожат их души? Снится ли хоть кому-нибудь глухариная свадьба, оставшаяся далеко внизу под крылом самолета? Едва ли.
А так хочется, чтобы приснилась.


              



ТРЕЩИНА


Охотничьи рассказы

Где-где, а в Онежском озере есть все резоны “не отрываться от масс” при подледном блеснении сига. Ловится сиг в трех-четырех километрах от берега, и среди этих бескрайних просторов найти рыбу бывает трудно. Колхозом проще, смотришь, не одному, так другому повезет, а уж остальные подвалят без приглашения.
Но всякий раз, наподобие того, как бывает на шоссейных велогонках, нет-нет да и рванет какой-нибудь рыбак в отрыв — куда глаза глядят, надеясь только на себя и на свою удачу.
Однажды, преодолев притяжение толпы, рванул и я. Увы... как потом выяснилось — напрасно. Набегался, насверлился и в результате вернулся к “народу” без единой поклевки... А “народ” после моего отрыва нашел-таки рыбу, правда, не сигов, а налимов. Но какие это были налимы! И как они клевали! Никогда до и никогда после той рыбалки ничего похожего видеть не довелось. Самые маленькие были не меньше трех килограммов, иные напоминали поленья, а к самым большим, кидавшим свой хвост то влево, то вправо, и подходить страшно — крокодилы. Чего они собрались в одном месте, один Бог знает.
До конца рыбалки оставалось еще больше часа, и у меня были шансы поправить дела. Я и поправил: умудрился из-за собственной глупости, спешки и фатального невезения оборвать все блесны, не вытащив ни одной рыбины.
К берегу с пустым шарабаном я не шел — плелся, как пленный француз во времена Кутузова, раздавленный неудачей.
Друзья весело несли замерзших налимов, кто на плечах, а кое-кто по-бурлацки тащил на веревке по льду. Не удивительно, что после такой “хапужеской” рыбалки в автобусе все единогласно проголосовали за выезд на это место уже через день, благо Восьмое марта давало три дня выходных. Проголосовал “за” и я, потому что жаждал реванша. И пока мы ехали к городу, у меня созрел, как мне казалось, блестящий план. Лишь бы только налим не ушел с того места, лишь бы не ушел, молил я судьбу.
А план был прост. Просверлить шесть лунок, запустить в них на толстых лесках большие блесны и поквитаться с налимом, работая каждой рукой с тремя блеснами. Даже простой арифметический расчет показывал, что вероятность успеха увеличивалась в несколько раз, и арифметика, подогретая рыбацкой страстью и фантазией, делала налимов обреченными вовсе.
Через день мы приехали на озеро еще затемно, пришлось дожидаться, пока хоть немного рассветет, а заодно и чайку попить. Мне же было не до чая: в шарабане лежали две улучшенной конструкции удочки, и я уже почти физически ощущал, как тащу одного налима, другого, третьего...
Похоже, ноги пошли на лед сами, не дожидаясь какой-либо команды.
За прошедшие сутки ветер усилился и дул почти прямо в лицо, гоня по бескрайней равнине снежную поземку, дымившуюся над торосами перед тем как обессилеть и осесть на сугробах-барханах.
В сумерках, когда не видно даже берега, трудно ориентироваться, выручают часы. Вот и сейчас, взглянув на стрелки, я отметил, что топаю без малого пятьдесят минут. Пора бы уже быть незамерзающей трещине, которая каждую зиму разрывает озеро именно в этом месте. Днем раньше снега на льду было мало, и трещина хоть и пугала своей бездной, но была хорошо видна, а главное, не была очень широкой. Под влиянием лунных приливов и отливов, а еще больше от направления и силы ветров трещины “играют”, и иногда ледяные поля раздвигаются так, что появляется серьезная преграда.
Я напрягал зрение, стараясь по неровностям на снегу заблаговременно увидеть опасность, и мне это удалось. Поземка сформировала над трещиной довольно высокий сугроб, уходивший влево и вправо, копируя ее извилистую линию. Зная, что под снегом должна быть открытая вода, я несколько отклонился назад, а затем резко бросил тело вперед, шагнув как можно шире...
Едва ли можно передать словами то, что я испытал, когда нога не встретила на своем пути ледяную твердь и я ухнул в воду, где дно предполагалось чисто теоретически. Удивительно, но в первое мгновенье я даже не испугался. Сознание успело лишь отметить, каким высоким стало небо над головой, небольшой участок которого глаза увидели из снежного колодца.
Первая попытка выбраться, пока в зимней одежде было много воздуха, оказалась неудачной, и только набултыхавшись, я все-таки дотянулся до противоположного ледяного поля и, напрягая все силы, выполз на лед.
Сейчас, спустя какое-то время, смешно вспоминать, но тогда в первые минуты я даже расстроился из-за сорвавшейся рыбалки, ведь налимья площадка была совсем рядом. Однако пронизывающий ветер быстро выдул глупость из головы, до меня начало доходить, что ситуация серьезная: ватные брюки, валенки, полушубок забрали с собой пол-озера, а температура воздуха была ниже пятнадцати градусов.
Понимая, что мороз уже начал из моей одежды делать скафандр, я изо всех сил поспешил на берег к машине. Но, пройдя метров триста, понял, что влип по-настоящему. Трехосный вездеход с фанерной будкой в кузове, на котором мы приехали, стоял на поле, а вокруг росли только ольха, черемуха да кое-где осины. У меня имелся опыт охотника, и это позволяло не строить иллюзий с костром: зимой из таких дров его не разведешь, а сухарник давным-давно весь подчистили рыбаки, приезжающие сюда в апреле с ночевкой.
Рассчитывать, что мне дадут ключ зажигания для обогрева в кабине, не приходилось, а мечтать о возвращении из-за меня всем домой — такое вообще исключалось.
Я поспешил навстречу рыбакам, приняв единственно возможное решение: идти по озеру до деревни, огни которой мерцали на берегу в шести километрах. Товарищи поняли 'все с полуслова. Мы договорились, что после рыбалки они заедут за мной в деревню.
Как я штурмовал эти шесть километров, рассказывать не буду. Все там было — и предельная усталость, и в какие-то моменты отчаяние, скажу лишь, что деревенька стоит на небольшой возвышенности, и последний подъем преодолевался почти на четвереньках.
Уже с сумеречным сознанием я добрался до ближайшей избы, из которой на мое счастье как раз вышла хозяйка. Держась за ворота руками, я чужим голосом попросился в дом, сказав, что провалился в трещину. Впрочем, это и так было видно, работу по созданию скафандра из моей одежды мороз уже завершил.
Но хозяйка, и в это никак не хотелось верить, в дом меня не пустила. Не пустили и в следующем. И еще в одном. Как это ни горько было осознавать, но наш брат рыбак за многие годы такую плохую славу по пьяни о себе создал, что обижаться на добрых деревенских жителей не приходилось. Не раз и не два пускали они, наверное, после купели пьянчуг и дали зарок на такое милосердие. Как говорится, себе дороже.
Безвыходных положений не бывает, спасительная соломинка, хоть и тоненькая, нашлась и у меня. На отшибе стоял телятник, и в нем минус семнадцать быть не должно было. Как я продержался там до вечера, трудно представить. Знаю лишь, что это был самый длинный день в моей жизни. Еще запомнилось, как снимал ледяные валенки. Икряные мышцы крутили такие судороги, что я криком кричал, чем сильно пугал телят, пяливших на меня свои глазищи.
Не дожидаясь, когда за мной приедут, я до срока покинул телятник и пошел машине навстречу по единственной дороге, соединявшей населенные пункты по побережью и ведущей в город. Настроение помаленьку начало улучшаться. Я уже как-то притерпелся к холоду и сырости по всему телу, да и мороз после солнечного дня не успел набрать силу. Вот-вот должна была встретиться машина, и я уже представлял, какой рай ждет меня в теплой кабине.
Солнце незаметно опустилось за лес, и все розовые краски небосвода упали на роскошные снега, укрывшие поля и пожни, начинавшиеся сразу за околицей. Даже полный дискомфорт и усталость не могли затмить удивительную картину тишины, успокоенного малинового неба и розовых снегов. А тут еще на небольшом, зализанном сугробами бугорке появился заяц и, не замечая меня, покатил розовым колобком прямо мне в ноги.
Многое из пережитого в тот день уже забылось и еще забудется, но эта потрясающей красоты картина мартовского вечера будет со мной до конца жизни.
Дорога вошла в лес, небо померкло, и начало падать настроение. Все сроки встречи с машиной прошли, тревога начала закрадываться в мою душу.
Не раз и не два мне довелось видеть карту этих мест, поэтому было известно, что до следующей деревни около двадцати километров. Наверное, километра три я уже прошагал, но как ни прислушивался, никакого машинного гула не было слышно, хотя тишина была абсолютная.
Ноги продолжали идти вперед, а в голове был полный раздрай: что делать, идти дальше? А если машина сломалась где-то у озера? До следующей деревни дорогу мне не осилить. Но и возвращаться в телятник, не избавившись при этом от неопределенности, я себя заставить не мог.
Я шел по дороге, а мое сердце впервые за весь день было переполнено отчаянием: телятник далеко позади, до деревни еще дальше, а морозная ночь — вот она, уже над головой, с равнодушным небом, усыпанным звездами.
Похоже, я уже ничего не соображал, а ноги сами несли меня в темноту, когда ухо уловило шум мотора.
Однако что это? Машина гудела не впереди, а сзади. Значит, не наша, опять неудача. Но чем ближе была машина, тем сильнее угадывался могучий движок нашего вездехода, и когда он выхватил меня фарами из темноты и остановился, я, радуясь, что наконец все кончилось, в то же время не мог понять, как же мы разминулись.
А все было проще некуда. Используя повышенную проходимость трехосника, мои друзья приехали в деревню напрямую по следу трактора, развозившего по полям навоз.
Конечно, и они перенервничали, подняв на ноги всю деревню, пока не выяснили, что кто-то видел меня уходящим по дороге.
В этом рассказе можно было бы ставить точку, однако меня ждало еще одно разочарование: в кабине, о которой я так мечтал, мне места не нашлось. Там полулежал заболевший рыбак с высокой температурой. А у меня, похоже, она еще и к нормальной не приблизилась.
Хотя это была уже мелочь. Главное было в том, что все волнения позади, что я опять с друзьями, что машина, наверстывая упущенное время, быстро неслась по дороге в сторону города, где есть теплая квартира и горячая ванна, из которой, я точно в этом был уверен, меня можно будет вытащить только силой.
Глаза устало закрылись, и я снова увидел... нет, не налимов, с которыми когда-нибудь поквитаюсь, не злополучную трещину и не телятник, где околевал целый день, а розового зайца, который и сейчас бежит прямо к моим ногам.


              


comments powered by HyperComments